Троянская война в России XVI столетия - Пол Бушкович

Бруно и все остальные на Западе, порой отходил от Септуагинты, на которую опирались все славянские переводы. Например, Пс 86:5 Бруно цитирует так: «Numquid Sion dicet: Homo et homo natus est in ea»284. Перевод Герасимова предсказуемо следует тексту Бруно: «Еда Сион речет человек и человек родися в нем». Затем Герасимов привел комментарии св. Иеронима и Кассиодора, следуя оригиналу Бруно285. В данном случае Вульгата и Септуагинта разошлись. Стандартный текст Септуагинты звучит так: «Meter Sion, erei anthropos, kai anthropos egenethe en aute», не «Me ti Sion», как его прочел св. Иероним286. В Геннадиевой Библии этот текст вслед за церковнославянской версией приводится как: «Мати Сион…»287. В «Великих минеях», включивших перевод Бруно, выполненный Герасимовым, это место воспроизведено по переводу Герасимова и, соответственно, следовало Вульгате: «Еда Сиону речет человек…»288. Далее в рукописи, в комментарии Феодорита на Псалтирь, текст следует Септуагинте / церковнославянскому переводу289. Таким образом, митрополит Макарий Московский включил в свои «Великие минеи» толкования псалмов с переводами из Вульгаты наряду с толкованием, опиравшимся на Септуагинту.

Максим Грек явно понимал разницу: его перевод псалмов от 1552 года (без толкований) следовал Септуагинте290, и он упомянул это обстоятельство в полемике с Хуаном Луисом Вивесом. Испанский гуманист Вивес издал в 1522 году в Базеле «Град Божий» св. Августина, и Максим Грек сумел заполучить его в Россию. Св. Августин цитировал данный псалом по Септуагинте начиная с «Mater Sion», а Вивес прокомментировал: «In nostris libris legimus: Numquid Sion», имея в виду, что версия Септуагинты неверна, а св. Иероним ее исправил. Максим упрекнул Вивеса по этому поводу, сказав, что правильный текст – в Септуагинте, а не у св. Иеронима. Далее он отметил, что Сион – духовная мать человечества, даровавшая ему новое рождение и вскормившая его молоком мудрости Троицы. Этой интерпретации нет в толковании Феодорита291. Не было ее и в «Толковой Псалтири» Максима Грека, куда тот поместил обычный набор комментариев из трудов авторов, которых он использовал по всему тексту292. Максим следовал православной традиции, а не католической.

Однако каким бы ни оказалось окончательное объяснение противоречий между Герасимовым, Макарием и Максимом Греком, единственный вывод, который можно сделать с уверенностью, – высший иерарх Русской православной церкви желал получить перевод псалмов с толкованием католического епископа, опиравшегося в своем труде на Вульгату. Латинский текст не пугал ни его, ни его переводчика. Возражал Максим, греческий монах с Афона, несмотря на свое итальянское образование, однако его версия текста псалмов и толкования, составленного по греческим патристическим сочинениям, не стала главной. Сохранившиеся рукописи обоих толкований, Бруно и Максима, происходят из крупных монастырских библиотек России. Русская церковная элита через свои библиотеки, а также через толкования «Великих миней» предлагала читателям как традиционно православную, так и католическую версию псалмов.

Корпус переводов с латыни на Руси состоял преимущественно, но не исключительно, из религиозных текстов. Рукопись первой половины XVI века из библиотеки Кириллова монастыря содержит составной текст, скомпилированный из переводов Лактанция, а также некоторых переводов библейских текстов Вульгаты, взятых из Геннадиевой Библии293. Примерно в середине XVI века появился русский перевод сочинения Максимилиана Трансильвана (фон Зевенборгена) «De Moluccis insulis» («О Молуккских островах») 1523 года, рассказа о кругосветном путешествии Фернана Магеллана, который до сих пор остается одним из главных источников, посвященных этому событию. Перевод был, вероятно, сделан в 1520‑х годах294. Наконец, одним из последних переводов царствования Василия III снова оказалось наставительное сочинение, на этот раз перевод или адаптация рассказа о Богоматери Лоретской. Появление на Руси этого рассказа стало результатом дипломатических контактов между папой Климентом VII и великим князем Василием III, являвшихся частью кампании папы и императора по привлечению Руси в антиосманскую коалицию295. Их усилия в конце концов оказались безуспешными, однако привели к серии контактов, имевших большой культурный резонанс на Западе, – появлению записок императорского посланника Сигизмунда фон Герберштейна о России и рассказа Паоло Джовио о его беседах с Дмитрием Герасимовым. Папа послал своего представителя обратно в Москву вслед за Герасимовым, а в ответ Василий III отправил второе посольство, которое возглавил Еремей Трусов. В 1528 году Трусов привез в Россию сочинение о Лорето296. Еще один труд, посвященный османской теме, который перевели на Руси, – это глава из сочинения «De Europa» Энея Сильвио Пикколомини (папы Пия II) о падении Константинополя. Перевод мог быть сделан Максимом Греком297. Светским трудом, вероятно, конца XVI века, был перевод «Liber de arte distillandi» Иеронима Бруншвига из Страсбурга (1500), немецкоязычного сочинения, которое представляло собой частичный перевод медицинского учебника Марсилио Фичино «De Vita» (1489)298. Соответствующая глава стала единственным отрывком из известного произведения ренессансной литературы, переведенным на русский язык в XVI столетии.

Книги и чтение

Наличие переводов с латыни, в основном религиозных текстов, но с небольшим вкраплением светских сочинений, вызывает вопрос о распространении грамотности, круге чтения и книжной культуре в России XVI века, особенно среди придворных, светской элиты, бояр и высших слоев дворянства. Базовый уровень грамотности русских элит мало отличался от уровня элит в остальной Европе, хотя в западной историографии иногда появляются противоположные утверждения. На Западе подавляющее большинство представителей элиты было грамотным, умели и читать, и писать, однако этот уровень был достигнут в течение XVI века. В Испании, например, к концу столетия все аристократы были грамотными, но многие из дворян более низкого статуса не могли написать своих имен299. Свидетельством грамотности на Руси и на Западе считается способность поставить свое имя на документе, счете, завещании или же на каком-то политическом документе, таком, например, как решения Земского собора 1566 года. Самая обширная серия изученных документов происходит из архива важнейшего русского монастыря – Троице-Сергиевой лавры близ Москвы. Документы свидетельствуют, что уровень грамотности резко вырос: в правление Ивана III только 10% свидетелей могли написать свои имена, а в правление его сына Василия III таких было уже 37–38%. Во время регентства при малолетнем Иване IV этот уровень вырос до 55%, в первые годы самостоятельного правления, до 1564 года, – до 71%, превышал 70% на протяжении остальной части столетия, достигнув 79% к 1605 году300. Выведение имени на документе называлось «прикладыванием руки» («руку приложити») и понималось как правовое действие. Сохранившиеся судебные дела проясняют значение фразы и показывают широкое распространение практики301. Хорошим показателем грамотности бояр стал Земский собор 1566 года, созванный Иваном IV для обсуждения Ливонской войны. Из восемнадцати присутствовавших там бояр только двое не смогли «приложить руку»302.

Умение читать и подписать имя, конечно, не обязательно свидетельствует о том, что круг чтения превосходил уровень начального образования. Обычно читать учились по Псалтири на церковнославянском языке, так что ученики по крайней мере могли понимать литургию и чаще всего читали отрывки из Писания, а также правовые документы, написанные на неформальном, не «церковном» языке. Некоторое представление о чтении представителей боярской элиты создают записи о владении книгами, но это – сложная тема, потому что частных боярских архивов от этого периода и вплоть до XVII века не сохранилось. Записи о вкладах в монастыри порой говорят о книгах, которыми владели бояре, но в таких источниках, естественно, указана только благочестивая литература. Монастырские вклады не говорят нам о том, были ли у бояр летописи, не говоря уже о более светских текстах.

Большую группу