Гейша, убившая ради любви. Интимное преступление, ставшее легендой Японии - Арно Гиг

мне доброго слова». «Вы не дурная женщина, – возразил он. – В любви всегда так. Один любит сильнее. Вы в любви пошли до конца. Никто не может осуждать вас за это». Резоны этого адвоката, возможно, были не совсем бескорыстны. Как бы то ни было, Сада доверилась ему. Но повторила, что обжаловать приговор не будет.

25 ноября, в первый день процесса, на Саде была одежда, которую накануне принесла ее сестра Току. Серое кимоно, опоясанное некрашеным оби. Было десять часов утра, когда полицейская машина подъехала к главному входу в здание суда. У ворот ждала толпа фотографов и журналистов. Чтобы не сталкиваться с ними, было решено, что Сада войдет через заднюю дверь, после чего ее по подземному коридору проведут в зал заседаний. Сопровождавший офицер держал ее за руку и вел за собой. Лицо ее было скрыто под соломенной шляпой. Служащие суда стояли на ее пути, желая быть в первых рядах. Сада и подумать не могла, что станет таким ярмарочным монстром. Шок был так силен, что она замерла, согнулась, присела на корточки. Она была не в состоянии идти дальше. Неужели ее преступление так ужасно? «Будь сильной и иди», – подбодрил офицер, наклонившись к ней. Она ненавидела этих людей. Что они знали о ней? Она не могла предвидеть всего масштаба шумихи вокруг ее персоны, хотя психологически была к этому готова.

Когда Сада появилась в боксе для подсудимых, пряча лицо под шляпой, все взгляды устремились на нее. Она оцепенела. У каждого в глубине души уже имелось собственное объяснение загадочного и страшного поступка, сделавшего ее знаменитостью. Мужчины видели в ней хищницу, тигрицу с непомерным сексуальным аппетитом. Она пугала их. В то же время мысль о том, что эта женщина любит секс, их возбуждала. Конечно, попробовать с ней было бы соблазнительно, но ведь Исиду Китидзо она задушила и оскопила. Так, кое-кому на миг показалось, что, входя в бокс, Сада искала взглядом не что-нибудь, а его член. Группка modern girls [10], привлеченная иными причинами, нежели простое любопытство, выделялась на фоне элегантных и достойных женщин, одетых в традиционное кимоно. Эти девушки были «фанатками Сады», по выражению газеты «Ёмиури симбун», которая освещала процесс среди многих других. Они были одеты по-западному, красили губы, курили на людях и ходили на танцы. Недовольство этими молодыми женщинами, желающими эмансипироваться, выражалось все более открыто.

Они думали про себя: «Наконец-то нашлась женщина, которая взбунтовалась против патриархальной системы и сумела подчинить себе любимого мужчину. Она сама все решала, она была хозяйкой собственных желаний. В кои-то веки не мужчина манипулировал женщиной, истязал и унижал ее. Это она хотела Исиду, хотела для себя одной. Она не желала делить его с супругой, не желала быть его любовницей. Это она обладала им до смерти. Нет, конечно, убивать нехорошо, но она задушила его с его согласия, это был жест абсолютной любви». Поклонницы Сады завидовали ей. Ведь она пошла до конца. Они мечтали пережить страсть, подобную страсти Сады к Исиде, этому нежному мужчине. Увечье, которое смаковала вся пресса, было не в счет. Оно не имело значения. Во всяком случае, меньше, чем слова, которые Сада написала на теле Исиды его кровью: «Сада и Кити – вместе навсегда».

Один из охранников открыл лицо Сады, и она вдруг оробела перед этой толпой. От всех этих устремленных на нее взглядов ей было не по себе. Тем в зале, кто видел ее впервые, она показалась почти невзрачной. Обычная женщина. Трудно представить себе, что она была гейшей в начале своего пути. Не было у нее больше ничего общего и с той женщиной на знаменитой фотографии, сделанной в комиссариате сразу после ареста. Мужчины были разочарованы. Перед ними была не злодейка, не извращенка, даже не шлюха. Это была она и не она. Молодые женщины, одетые по-западному, напротив, пришли в восторг. Помимо традиционной одежды, Сада ничем не отличалась от них. Ни особенной красотой лица, ни формами. Можно было представить себя на ее месте, пережить то, что пережила она: любовь сильную, совершенную, абсолютную. Какой они, наверное, никогда не узнают, считая себя свободными. Это была такая же женщина, как все, которая любила, как ни одна другая.

В первом ряду Сада разглядела свою старшую сестру Току, и это ее приободрило. Узнала она и хозяина гостиницы «Масаки», в которой провела свои последние часы с Китидзо. Она вздохнула с облегчением, не увидев жены Китидзо – та, похоже, не сочла нужным прийти. Сада была ей за это благодарна. Она не смогла бы посмотреть ей в глаза – не из-за преступления, а из-за супружеской измены. Был здесь и ее адвокат Такеути Кинтаро, чопорного вида. Напротив нее восседал прокурор. Вошли трое судей, которым предстояло решить ее судьбу: председатель Хосоя – она узнала его – в окружении двух заседателей.

Первые слова Хосои задали тон. Любой, кто помешает дебатам смехом, аплодисментами или другим проявлением эмоций, будет немедленно выдворен из зала. Он не потерпит никакого беспорядка. Это предупреждение, которое он счел необходимым сделать, было вовсе ни к чему: аудитория онемела от любопытства и внутреннего возбуждения. Вина подсудимой доказана, заседание должно пройти быстро. Только это его и успокаивало.

«Меня зовут Абэ Сада», – ответила подсудимая ровным, едва слышным голосом, когда ее попросили назвать себя. Затем Сада сразу признала все факты. Тогда председатель спросил о ее детстве, затронул ее карьеру гейши и в дальнейшем проститутки. Наконец, задал несколько вопросов о том, как она познакомилась с жертвой. Сада говорила монотонным голосом, выдававшим усталость. Она ни о чем не думала, сосредоточившись на том, чтобы отвечать правильно. Ей было страшно ошибиться, произнести слова, которые будут говорить не в ее пользу, и даже просто сказать лишнего. Когда председатель Хосоя дошел до убийства, он спросил ее о мотивах. Почему она убила Исиду Китидзо, если любила его так сильно, как утверждает? Сада объявила во всеуслышание то, что уже повторяла множество раз: пока ее любовник был жив, он не мог принадлежать только ей. Убить его было единственной возможностью исправить это. Но она признавала, что убийство из любви может показаться абсурдным, бессмысленным.

Когда под вечер дошли до подробностей увечья, Хосоя попросил публику выйти, как было договорено. Эта часть заседания, которую многие ждали, должна была пройти при закрытых дверях. Хосоя велел принести банку, в которой хранились «конечности» Исиды, – она не фигурировала среди вещественных доказательств, выложенных в витрине на всеобщее обозрение, включая и орудие убийства. По