Гейша, убившая ради любви. Интимное преступление, ставшее легендой Японии - Арно Гиг

Позже за ней пришла надзирательница, чтобы проводить к директору. И представилась ей так почтительно, что Сада растерялась. Смятение ее тотчас перешло в благодарность. Вероятно, женщина чувствовала, что Саде нужна поддержка. Директор, преклонных лет, лысый, в костюме и при галстуке, внушал уважение. Говорил он торжественно, но тепло. Когда ее ввели, он встал. Они обменялись приветствиями как равные, хотя она склонилась ниже, чем он. Он сказал ей: «Что сделано, того не вернешь. Будьте примерной заключенной. Соблюдайте правила. Вы вступаете в новую жизнь – привыкнуть к ней нелегко. Советую обратиться к тюремной священнослужительнице. Она сможет вам помочь». Это была нотация, но пропитанная добротой, что заставило Саду усомниться в своих предрассудках по поводу тюремной системы. Жизнь в этих стенах ей предстоит нелегкая, это наверняка, но с ней будут обращаться по-человечески. Если она станет жаловаться, боги покарают ее. На смену этому дню, показавшемуся ей таким долгим, наконец пришла ночь. Все было в новинку. Она так устала, что уснула, свернувшись на футоне, с легким сердцем.

С 27 декабря началась ее жизнь в заключении. Дисциплина в японских тюрьмах была военная. Заключенные обязаны были соблюдать строжайшие правила во всем. Малейший шаг в сторону считался нарушением. Работать было обязательно. Не разрешалось спать, когда хочется. Зимой в Тотиги, где камеры не отапливались – была только одна печка на коридор, – запрещалось растирать себе тело, чтобы согреться. Повседневная жизнь была незыблема. Как всех заключенных, Саду будил каждый день в пять часов утра звон колокола. У нее было десять минут на туалет, а потом на уборку своей камеры. Она причесывалась и умывала лицо ледяной водой. Затем она должна была сидеть на пятках по-японски лицом к двери, ожидая надзирателя с обходом. Когда дверь открывалась, она должна была низко склониться, положив руки на пол, и громко, отчетливо назвать свой номер. После посещения надзирателя Саде полагалось молиться все в той же позе, слушая, как выкрикивают свои номера другие заключенные.

Потом звонил колокол к завтраку, который подавали сами заключенные. Он состоял из чашки супа. После этого Сада должна была приниматься за работу, не покидая своей камеры. Ей пришлось научиться делать пакетики для упаковки камфоры. Сначала это ей не давалось, у нее не было никаких способностей к ручному труду. Обучавшая ее надзирательница проявила терпение, и в конце концов у Сады все получилось. Через некоторое время она почти с удовольствием сосредоточивалась на этой монотонной работе, которую должна была выполнять, сидя по-турецки перед низким столиком. День тянулся не так долго.

После еды Саде давали полчаса отдыха. В это время она читала журнал, который получала каждую неделю. Больше всего она любила фотографии, они помогали ей бежать из застенка. Положив журнал на низкий столик, она могла незаметно растереть окоченевшие от холода руки. Потом звонил колокол, надо было возвращаться к работе. Еще полчаса давали, чтобы размять ноги и сделать гимнастику. И раз в неделю Сада могла принять ванну – в этот день она с утра чувствовала себя счастливой. В пять часов ужин, потом она снова работала. Холод усиливался к ночи. Руки леденели. Она с нетерпением ждала колокола, возвещавшего конец дня. В восемь часов можно было наконец лечь на футон после вечернего обхода. Так проходил каждый день ее жизни в Тотиги. Она то мирилась со своей жизнью, то ненавидела ее. Письма были ее единственной связью с внешним миром. Ей разрешалось писать родным раз в месяц.

Весной она стала переносить свое положение лучше, работа казалась уже не такой тяжелой. Она получала удовольствие от прогулки. Дышала чистым воздухом. Она изъявила желание участвовать в ежедневных коллективных занятиях гимнастикой, проходивших под трансляцию национальной программы по радио в тюремном дворе. Из громкоговорителей звучала музыка. Слушавшие ее в один и тот же час повсюду в Японии выполняли в унисон одни и те же упражнения, которые знали назубок. Саде стало стыдно – она была с ними незнакома. Выучив их, она впервые поняла, что значит принадлежать к сообществу – прежде это было ей недоступно.

Близилась первая годовщина смерти Кити, 18 мая 1937 года. Сада все чаще думала об этом. Ей хотелось церемонии в его память. Между тем она не забыла, что сказал ей директор. Каждая заключенная имела право исповедовать религию по своему выбору. Сада попросила встречи со священнослужительницей, буддийской монахиней по имени Токунага. Та пришла к ней за несколько дней до памятной даты. Сада удивилась, увидев в своей камере изящную женщину, такую красивую и молодую – ей не было и тридцати. Это стало для нее такой неожиданностью, что она замерла на несколько мгновений, прежде чем поприветствовать ее. Токунага исполняла свои обязанности смиренно. Она внимательно выслушала Саду, которая рассказала ей свою историю. Читать ей нотации она не стала. Сада сказала, что боится этой годовщины. С ней связаны и хорошие, и плохие воспоминания. Кити озарил светом ее жизнь, и только это она хотела отпраздновать. Токунага принадлежала к буддистской школе Чистой земли, главную роль в которой играет чтение сутр. Она была также музыкантшей, умела играть на фисгармонии и петь. Сада почувствовала, что ее поняли.

В памятный день ей предоставили час передышки от работы, и она провела его со священнослужительницей в тюремном месте культа. Токунага подвела Саду к буддийскому алтарю, дерево которого насквозь прогнило. Аккуратно открыв его, она пригласила Саду зажечь свечу – курительных палочек не было. Потом они преклонили колени перед алтарем, чтобы помолиться. Сада попросила ее прочесть самую длинную из молитв. Ее укачивали певучие интонации Токунаги. Она подумала, что в дом Кити сейчас наверняка приглашены по такому случаю бонзы. Фрукты и пироги разложены на домашнем алтаре, чего она сделать не могла. Она могла только молиться и просить прощения за то, что отняла Кити у его близких. Последние десять минут Токунага согласилась поиграть на фисгармонии, предназначенной, однако, для христианских обрядов. Сада долго благодарила ее и вернулась в свою камеру умиротворенной.

Через несколько дней ее настроение резко изменилось. Она разлюбила свою работу. Силы ее иссякли. Жизнь ей опротивела. У нее пропал аппетит. Надзиратели решили, что она больна, и хотели накормить ее. Она их оттолкнула. Она раздражалась по любому пустяку, пинала ногой стол. Вскоре она совсем перестала работать. Все время плакала. Ей хотелось умереть. Она думала повеситься, но это было невозможно. Она слышала, что можно покончить с собой, отрезав себе язык: застряв в горле, он вызовет смертельное удушье. Она попросила ножницы, сказав,