Великое молчание: наука и философия парадокса Ферми - Милан М. Чиркович

очевидным, что мы можем использовать его в качестве рабочей гипотезы (в данном контексте, пожалуй, лучше подошло бы выражение «рабочий факт») и отнести возможное ослабление этой посылки к разряду дополнительных допущений, касающихся соотношения между наблюдаемым и реальным. Подобный подход вполне согласуется с большинством исторических трактовок парадокса Ферми, и подавляющее большинство гипотез, которые мы будем рассматривать в последующих главах, могут быть осмыслены только при наличии этой предпосылки. Уточнение «очевидное» служит ясной цели: подчеркнуть, что мы имеем дело с наблюдениями, в то время как их интерпретация все еще в некоторой степени остается открытой для дискуссии. Это особенно важно для темы главы 4.

Итак, нам нужно двигаться дальше. Очевидно, что содержание этих «дополнительных допущений» должно быть спорным — и именно в них должны скрываться как источник, так и решение парадокса. Ясно, что эти допущения должны хотя бы частично носить философский характер, касаясь связи нашего эмпирического знания с лежащей в его основе реальностью, изменений окружающего нас мира в ходе астрономического времени и так далее. Уже здесь становится понятно, почему я с самого начала настаивал на том, что весь комплекс проблем, связанных с вопросом Ферми, должен иметь отчасти философскую природу.49 Разумеется, знание количества и свойств этих дополнительных допущений является ключом к оценке как серьезности самой головоломки, так и качества любого предлагаемого решения. Дополнительные допущения могут быть подробно раскрыты следующим образом:

Дополнительные допущения = Научный реализм + Натурализм +

Коперниканство + Градуализм + Экономические допущения.

Это весьма разнородная группа. Я рассмотрю их здесь довольно подробно, поскольку они жизненно важны для центрального тезиса этой книги, а именно: для любого работающего решения парадокса Ферми необходимы вполне конкретные философские обязательства. Поскольку число таких обязательств довольно мало — особенно по сравнению с количеством предлагаемых в литературе решений, — следствием этого является то, что число жизнеспособных решений гораздо меньше, чем принято думать. Другое следствие заключается в том, что многие гипотезы гораздо более схожи между собой, чем может показаться на первый взгляд. Этот вывод служит основой для предлагаемой четырехчастной таксономии в главах с 4 по 7. И, в свою очередь, тот же вывод указывает на то, что к исследованиям в области SETI и к парадоксу Ферми следует относиться гораздо серьезнее, чем обычно; в конце концов, если действительно существует семьдесят пять решений парадокса Ферми,50 то проще отмахнуться от этой проблемы как от слишком сложной или плохо сформулированной.

Исторически сложилось так, что в современной науке, особенно в астрономии, бывали весьма важные исключения из подобного пренебрежительного отношения. В обзоре Немироффа, опубликованном в 1994 году, приводится не менее 118 теоретических решений (!) загадки происхождения гамма-всплесков (ГВ), которые оставались совершенно таинственными на протяжении около трех десятилетий, с середины 1960-х до середины 1990-х годов; его список намеренно ограничен моделями, предложенными до 1992 года. Аналогичным образом, проблема физического происхождения линий поглощения Лайман-альфа, наблюдаемых в спектрах всех известных квазаров (и других квазизвездных объектов, или КЗО), пользовалась дурной славой из-за десятков гипотез, предложенных для объяснения состояния и происхождения поглощающего газа — от межгалактических филаментов и каустик красного смещения до галактических ветров от карликовых галактик и газовых гало нормальных ярких галактик.51

1.5 Философские допущения

А теперь вкратце о том, что нас ждет впереди. Хотя более подробное обсуждение философских основ парадокса Ферми будет представлено в главе 3, здесь полезно кратко представить основных действующих лиц.

Под «наивным», «прямым» реализмом, «реализмом здравого смысла» или «научным» реализмом я понимаю рабочую философию большинства областей науки (а также повседневной жизни), которая предполагает, что существует внешний материальный мир, состоящий из объектов, занимающих место в пространстве, существующих во времени и обладающих такими свойствами, как размер, масса, форма, текстура, запах, вкус и цвет.54 Эти свойства обычно воспринимаются правильно и подчиняются законам физики в том виде, в каком они нам известны на данный момент (конечно, с учетом их конкретных ограничений). Хотя некоторые из наших представлений при более тщательном исследовании могут оказаться ложными — например, может выясниться, что твердые тела на самом деле представляют собой в основном пустое пространство, — нам необходима некая очень слабая версия реализма, которая как раз и фигурирует обычно под названием науч- ного реализма.

Хотя на протяжении долгой истории философии, и в особенности в современной эпистемологии после квантовой революции в физике, реализм подвергся серьезным ударам, он по-прежнему остается оплотом практически всей науки. Его место в научном методе можно понять по аналогии с местом простой ньютоновской (или, что еще лучше, галилеевской) механики в обыденной жизни каждого из нас, как физиков, так и всех остальных. Хотя на интеллектуальном уровне мы можем понимать, что ньютоновская механика, строго говоря, неверна, и — если мы физики — что у нас есть гораздо более совершенные инструменты для описания явлений, а именно теория относительности и квантовая теория, очевидно, что мы по-прежнему пользуемся ею, когда стараемся не пролить кофе, когда прыгаем в воду или когда забрасываем мяч в баскетбольное кольцо. Подобным же образом, прекрасно понимая, что прямой реализм может вводить в заблуждение, особенно применительно к таким экзотическим темам, как нелинейная динамика, черные дыры, космология или природа сознания, мы все же склонны использовать его и соизмерять с ним любую другую интерпретацию эмпирических данных. Тот факт, что некоторые ученые при прямом вопросе не подписываются под более сильными версиями реализма (вместо этого отстаивая различные инструменталистские доктрины), не означает, что они не используют крайне слабую версию научного реализма в своей повседневной работе.

В конкретном случае парадокса Ферми основная посылка, вытекающая из научного реализма, состоит в том, что никаких следов внеземного разума — ни прямых, ни косвенных — действительно не обнаружено («Факт А» Харта). В главе 4 я рассмотрю конкретные гипотезы, которые нарушают этот реалистический взгляд; крайним — но мощно представленным в поп-культуре и, очевидно, интересным с общественной точки зрения — примером такой наивно-антиреалистической позиции является представление о том, что вопреки научному консенсусу некоторые люди находятся в контакте с необнаружимыми иным образом внеземными пришельцами и состоят с ними в заговоре.55 Как мы без труда убедимся, все подобные гипотезы — это то, что те, кто помоложе, назвали бы «странным». (Само по себе это не является аргументом против них; как Нильс Бор однажды предупредил молодого соискателя, ваша теория может оказаться недостаточно безумной, чтобы быть правдой. К счастью, существуют и другие критерии.)

Почти столь же бесспорной является доктрина натурализма, а именно запрет на привлечение сверхъестественных сил или событий в научных объяснениях. Существует