Пятый телохранитель. Часть 2 - Анна Вэйли

— Он изменял мне, — произнесла я неожиданно для себя.

Не планировала это говорить, не собиралась открываться ему, но в темноте, в этом странном пространстве между притворством и реальностью, слова просто вышли наружу.

— С моей однокурсницей. Полгода. Я нашла переписку в его телефоне случайно. Фотографии. Очень откровенные фотографии.

Я помолчала, глядя в потолок.

— Когда я показала ему скриншоты, он сказал, что это ничего не значит. Что она просто развлечение, а я — настоящая. Что он меня любит, а с ней — просто так.

Я усмехнулась, хотя смешного тут ничего не было.

— Я бросила его в тот же вечер.

Артем не двигался и не говорил, просто стоял и слушал. Его молчание не было неловким. Оно было каким-то... уважительным, что ли. Он не пытался утешать, не сыпал банальностями, просто давал мне договорить.

— Мудак, — сказал он наконец, и это прозвучало как точный и окончательный диагноз.

— Да, — согласилась я.

Услышала, как он поставил бутылку на стол и повернулся ко мне. Его шаги были мягкими, почти бесшумными на толстом ковре.

— Хочешь, чтобы я ему что-нибудь сломал?

Я рывком села на диване, и голова закружилась:

— Что?

Он стоял посреди гостиной, скрестив руки на груди, и свет города падал на его лицо сбоку, высвечивая скулу и линию челюсти.

— Руку, челюсть, нос — если хочешь чего-то заметного. — Он чуть наклонил голову набок. — На твой выбор. Могу сделать так, что он даже не поймет, откуда прилетело.

Я моргнула, пытаясь понять, шутит он или нет. Он не шутил. Его лицо было серьезным, и он стоял передо мной, предлагая сломать моему бывшему какую-нибудь конечность, будто речь шла о выборе блюда в ресторане.

— Нет, — сказала я и почувствовала, как губы сами ползут вверх. — Не нужно.

— Уверена? — Он вскинул бровь. — Предложение ограничено по времени только этой поездкой. Потом мне будет сложнее объяснить начальству, почему я сломал челюсть случайному человеку.

— Уверена.

— Ладно. — Артем пожал плечами и двинулся в сторону ванной. — Если передумаешь, скажи. Предложение остается в силе до конца недели.

Дверь ванной закрылась за ним, и через секунду зашумела вода.

Я осталась сидеть, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. Предложение сломать кому-то руку не должно было вызывать улыбку. Это было неправильно, странно, и, наверное, говорило что-то нехорошее о моем психическом здоровье. Но почему-то я улыбалась.

Вода в ванной стихла. Я поднялась и пошла в спальню.

Закрыла за собой матовую дверь, которая не защищала от звуков, но создавала хотя бы иллюзию приватности. Стянула платье через голову и бросила его на кресло, потом надела пижаму — простые хлопковые шорты и майку на бретельках.

Огромная кровать приняла меня в свои объятия. Шелковое белье приятно холодило разгоряченную кожу, подушки пахли чем-то цветочным и свежим. Я натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок, прислушиваясь к звукам за перегородкой.

По ковру прошелестели шаги. Скрипнули диванные пружины. Зашуршала ткань.

Артем устраивался на ночь — мой телохранитель, который весь вечер притворялся моим парнем. Держал руку на моем бедре, целовал меня в висок при всех, рассказывал выдуманные истории так убедительно, что даже я начинала верить в пролитое вино и ночь, которой никогда не было.

Завтра в шесть утра нас ждал спортзал — его условие, от которого он явно не собирался отступать. Потом предстояли завтрак с компанией, бассейн и какие-то активности, придуманные Мариной на свой день рождения. И весь день нужно будет продолжать играть счастливую пару под изучающими глазами Вики и мрачным присутствием Игоря.

Целая неделя этого представления растянулась передо мной.

Я повернулась на бок, лицом к окну, и смотрела, как за ним город переливался огнями.

Ладно. Я справлюсь.

Глава 13

Будильник заорал в шесть утра, и я вслепую шарила по тумбочке, задевая стакан с водой, пока не нащупала телефон и не заткнула эту пытку. Солнце уже било в панорамные окна, но я натянула одеяло на голову и отказалась признавать этот факт.

В стеклянную перегородку постучали.

— Подъем.

Его голос звучал бодро, отвратительно бодро — как у человека, который считает шесть утра нормальным временем для бодрствования.

— Иди к черту, — простонала я в подушку.

— Спортзал через пятнадцать минут. — Стекло скрипнуло, когда он прислонился к перегородке. — Или я захожу и вытаскиваю тебя сам.

— Ты не посмеешь.

— Четырнадцать минут.

Шаги удалились. Я лежала под одеялом и ненавидела его всей душой — за этот голос, за дурацкие условия, за сам факт его существования в моей жизни. Потом откинула одеяло и села в кровати, щурясь от яркого света. В зеркале напротив отражалось помятое лицо, спутанные волосы и темные круги под глазами от вчерашнего просекко.

Тринадцать минут.

В ванной я плеснула в лицо холодной воды и посмотрела на свое отражение еще раз — не лучше, но хотя бы глаза открылись. Я стянула волосы в хвост, из которого сразу выбились пряди, натянула спортивные шорты и майку, сунула ноги в кроссовки. Шнурки завязала кое-как, один длиннее другого, но какая разница.

Артем ждал у двери, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. На нем были черные спортивные штаны и обтягивающая плечи майка. Он выглядел свежим и выспавшимся, словно проснулся три часа назад и успел пробежать марафон.

Он смерил меня взглядом с ног до головы, задержавшись на криво завязанных шнурках и выбившихся прядях.

— Пойдет.

— Пойдет? — Я остановилась напротив него и скрестила руки на груди, зеркаля его позу. — Я встала в шесть утра, собралась за двенадцать минут и явилась вовремя. И все, что я заслужила, — «пойдет»?

— Хочешь аплодисменты?

— Хочу кофе и еще четыре часа сна.

— Кофе можно устроить. — Артем оттолкнулся от стены и протянул руку ладонью вверх. — С молоком, без сахара. Условие номер три.

Я уставилась на его руку, потом на его серьезное лицо.

— Сейчас? Перед спортзалом?

— Именно.

— Ты издеваешься.

— Кофемашина в углу, молоко в холодильнике. — Артем не опустил руку. — Несложно.

Мы стояли друг напротив друга и играли в гляделки. Он смотрел спокойно и терпеливо, готовый ждать хоть до вечера. Я смотрела с ненавистью, которая, к сожалению, не могла прожечь в нем дыру.

— Я