После развода. Не зови, не вернусь - Галина Колоскова

концепция «Сырьё» их «озадачила и заинтриговала». Что это «смелый и нестандартный ход». Что им нужно время обсудить всё с командой и спонсорами. Но что они «в принципе открыты к эксперименту».

Это не «да». Но это и не «нет». Это — диалог. На моих условиях.

Я показываю письмо Даниле. Он читает, а по лицу расплывается довольная улыбка.

— Ну, вот, видишь?! Твоя пыль уже режет. Самую твёрдую породу — арт-истеблишмент. Готовься, геолог! Теперь тебе не только камни шлифовать, но и ландшафты менять.

Я смеюсь. И чувствую, как страх сменяется адреналином. Это не тот страх, что парализует. Это вызов. И я принимаю его.

Но в глубине души, под слоем азарта, шевелится тихий, едва уловимый вопрос. Что будет, когда я действительно попаду в мир вернисажей, критиков, светских бесед? Смогу ли, как говорит Данила, остаться хозяйкой процесса? Или блеск большого города, даже в формате инсталляции о сырье, всё-таки окажется сильнее тишины гор? Перед глазами возникла усыпанная бриллиантами, изящная красавица Лариса в ресторане, где муж выносит ей приговор… Неприятное зрелище.

Глава 13

Белый куб. Именно так называется это место. Стерильное пространство московской галереи «Артефакт». С идеальным светом, паркетом, отполированным до зеркального блеска, и тихой, почти священной атмосферой.

Люди приходят сюда, чтобы увидеть искусство. Я привезла не искусство, а жизнь. Грязную, пахнущую, неудобную.

Выставка называется «Сырьё». Никаких хитрых названий.

У входа в день открытия, я чувствую не гордость, а тихую, почти хищную радость. Я взломала систему! Привезла в храм глянца и концептов — куски необработанного сланца, коряги с вмятинами от резца, плошки с алмазной пылью под стеклом.

В центре зала — инсталляция: старый деревянный стол из нашей сыроварни, на нём медный чан, деревянные ложки, куски сыра в разной стадии зрелости. Рядом — экран, где в цикле идёт видео: мои руки размешивают зерно, руки Данилы режут сгусток, пар поднимается над чаном,

Звук — монотонный стук, скрип, плеск, мычание коровы, ветер в елях. Не музыка. Звук процесса.

И люди… они заходят и замирают. Они ожидали увидеть изящные украшения на бархате. А видят — рабочее место. Пахнущее. Да, я настояла, чтобы в систему вентиляции добавили едва уловимый запах дерева, сыворотки и холодного камня. Арома-инсталляция. Куратор Алиса чуть не упала в обморок, услышав моё предложение. Но согласилась.

«Провокационно». Ну да, провокация. Пахнуть правдой среди лжи — это действительно провокация.

Люди заходят и замирают. Ждали изящных безделушек под стеклом? А видят рабочее место. Пахнущее работой.

Я специально не написала «руками не трогать». Написала: «Почувствуйте текстуру. Это важно». И они трогают. Банкиры в дорогих костюмах проводят пальцами по шершавой коре. Дамы в норковых шубах берут в ладони тяжёлые куски сланца.

Женщина, лет шестидесяти, увешанная бриллиантами, подошла к столу с сыром, вдохнула запах и заплакала. Потом вернулась ко мне, сжала руку:

— Спасибо. Я забыла, что молоко пахнет именно так. Как в детстве у бабушки.

Это и есть успех! Не количество проданных работ (хотя их раскупили ещё до открытия). А эти слёзы. Этот забытый запах. Прикосновение к чему-то настоящему.

Ко мне подходит журналист с диктофоном. Молодая девушка с умными глазами.

— Лариса, ваша выставка ломает все представления о женском арте. Здесь нет изящества, утончённости. Здесь — грубая сила, труд, даже пот. Это вызов?

Я улыбаюсь. Сегодня я надела чёрное платье, но не дизайнерское, а то, что сшила себе из грубого льна. Руки без украшений, только въевшаяся в кожу пыль, которую не отмыть.

— Это не вызов. Это правда. Я показала то, из чего сейчас состоит моя жизнь. Сыр, камень, пыль, тишина. А женское это или мужское… Мне кажется, сыру и камню всё равно.

Говорю и ищу глазами Данилу. Он стоит у стены в пиджаке, который жмёт в плечах. Не улыбается. Невозмутимо смотрит на людей, на меня. Он — мой берег. Скала в этом белом, стерильном море.

Поворачиваюсь, почувствовав тяжесть в затылке. Взгляд натыкается… на него. На Игоря.

Он стоит у противоположной стены, возле инсталляции с алмазной пылью.

Идеальный костюм. Бокал с минеральной водой в руке. Смотрит не на экспонаты. На меня. Выражение лица — не злость. Даже не недоумение. Что-то сложнее.

Наши взгляды встречаются. Он медленно, почти незаметно кивает. Я отвечаю тем же. Без улыбки. Без боли. Как коллега коллеге.

В этот момент подходит Данила. Берёт меня под руку.

— Всё в порядке? Не устала?

— Нет, — говорю честно. — Просто всё уже случилось. Выставка — это отчёт. Для них. Главное уже есть.

Он кивает. Понимает.

Через пару часов шумный вернисаж начинает стихать. Гости расходятся, унося с собой каталоги и маленькие кусочки нашего сыра, упакованные в крафт (это была моя безумная идея — раздавать сыр как арт-объект на память). Галерист Алиса сияет:

— Беспрецедентный успех! Полный аншлаг! СМИ в восторге!

Я стою посреди почти пустого зала. Белый свет падает на наш деревенский стол. Чувствую не опустошение. Завершённость. Цикл замкнулся.

И тут вижу — Игорь идёт ко мне. Не спеша. По лицу не поймёшь, что думает.

Данила слегка напрягается. Я кладу ему руку на локоть — мол, всё в порядке.

Игорь останавливается передо мной. Молчит секунду. Смотрит. Потом говорит тихо, чтобы не слышали другие:

— Лариса. Нужно поговорить. Пять минут.

Голос ровный. Но в нём нет прежней снисходительности. Есть… усталость.

— Говори, — отвечаю я. — У меня как раз есть пять минут до такси.

Он проводит рукой по лицу нехарактерным, нервным жестом.

— Я следил за тобой. Писал, но ты не отвечала. Звонил, но ты не брала трубку. Я читал твой блог. Видел, как люди реагируют.

— И?..

— И понял, что совершил стратегическую ошибку.

Я поднимаю бровь. Стратегическую. Ну, конечно!..

— Ошибку?

— Я оценивал тебя как актив. Просчитался. Ты не актив. Ты… экосистема. Самостоятельная. Жизнеспособная.

Из его уст звучит как высшая похвала. Я жду продолжения.

— Я привык, что ты есть. Как фон. Как… рабочий стол в офисе. Удобный, предсказуемый. И не замечал, что этот фон — и есть вся картина. Без него — просто белый шум… — Он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза. — Я скучаю. Не по той Ларисе, что была. А по той, что могла бы быть. Если бы я не был идиотом.

В его словах нет фальши. Есть холодный, расчётливый анализ собственной ошибки. И что-то ещё. Почти человеческое.