Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

тою, если можно так выразиться, душевною выдержкой, которую дает непосредственное участие в практической жизни. Большею частью это были военные, и притом воспитавшиеся не на одних смотрах и парадах, а также в походах, в сражениях и, что, пожалуй, еще важнее, в прикосновенности к мировым событиям. Другие — не военные — проходили также либо суровую школу жизни (как, например, Сперанский, Полевой), либо вели деятельную, подвижную жизнь, полную опытом и впечатлениями (Николай Тургенев, Пушкин, Грибоедов, Рылеев). Индивидуальные различия между ними были, конечно, весьма велики, со стороны ума, дарований, личного характера, темперамента и т. д., но при всем том эти люди объединяются каким-то общим отпечатком и легко подводятся под определенный «психологический тип». Этот тип характеризуется со стороны чувствований заметною выдержанностью, как бы закаленностью души: эти люди переживали сильные впечатления (например, на войне), много переиспытали, много перенесли и, сравнительно с силою этих впечатлений и испытаний, мало поражались, мало плакали, мало восторгались, редко унывали, никогда не отчаивались. Они далеко не были так чувствительны, как было чувствительно следующее за ними поколение. Это можно назвать «закалом» души и можно назвать «слабою раздражимостью чувствующей сферы» и, наконец, — отсутствием «восторженности». Самый восторженный из них был Кюхельбекер, да и тот слыл у них оригиналом, чудаком. Итак, умеренность в реагировании чувством на сильные внешние воздействия и на тревогу общественной души — вот первое, что бросается в глаза психологу, изучающему жизнь и деятельность людей 20-х годов[19]. Со стороны мысли заметно выделяются у них следующие черты: жажда знаний, охота и умение учиться, способность усваивать европейское просвещение; здоровая деятельность ума и отсутствие «глубокомыслия». Они не были «мыслителями» в том смысле, как можно назвать мыслителями Белинского, Герцена, Станкевича и др. Интерес к философии уже пробуждался, и мы видим проблески философской мысли в сочинениях и Бестужева-Марлинского, и Полевого[20]. Но, вообще говоря, людям этой эпохи было не до философии. Им приходилось учиться, и они учились всю жизнь, с редким для русского человека усердием и выдержкою. Почти все они были так или иначе самоучки, ибо школа того времени давала слишком мало, а иные из них никакой и не знали. Пушкинское «в просвещении стать с веком наравне»7 было у них лозунгом, живою потребностью ума, неусыпным стремлением. Самоучка Полевой с энциклопедическим образованием — характерная фигура эпохи. Умственные занятия декабристов в Сибири и раньше, жажда умственной пищи и энергия в ее добывании, какие обнаруживал Бестужев среди тревог и тяжелых условий солдатской жизни на Кавказе, любовь к книге, живой интерес к просвещению у Грибоедова, у Пушкина, у Рылеева и т. д. — все это живо рисует нам умственный облик поколения, которое призвано было учиться и просвещаться за всю Россию, в противоположность следующему поколению, призванному мыслить и страдать муками самосознания. Когда Пушкин сказал: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать» 8, он этим упредил свое время, как упредил его во многом. Поколение 20-х годов не страдало болезнями и скорбями мысли. Оно скорее наслаждалось познавательною работою ума. Только те, которые обладали творческим даром, как Пушкин и Грибоедов, знали муки мысли, муки творчества.

Умственная жизнь людей 20-х годов, сравнительно с богатством умственной жизни Белинского, Станкевича, Герцена и др., представляется гораздо менее сложною, более простою и элементарною. Это нельзя объяснить одним лишь различием эпох, то есть тем, что новое время принесло и новые вопросы мысли и развития. Новые интересы и вопросы требовали и новых умов, умственных организаций иного склада, иного типа. Некоторые, и притом из числа наиболее сильных умов поколения 20-х годов, как известно, продолжали свою деятельность и в 30-е годы. И вот тут-то и обнаружилось, что эти умы были, по самому укладу своему, совсем не приспособлены для разработки новых задач развития. Это наглядно рисуется на частном примере, где мы видим столкновение нового склада и новых потребностей мысли со старыми. Я имею в виду известный рассказ Герцена о том, как Н. А. Полевой «не мог понять сенсимонизма», которым увлеклись юные умы, сплотившиеся в тесный дружеский круг. Дело было в том же 1833 году, к которому относится выше рассмотренная статья Полевого о «Горе от ума». «Уже тогда, в 1833 году, — рассказывает Герцен, — либералы смотрели на нас исподлобья, как на сбившихся с дороги». Эти либералы и были люди старшего поколения, к которому принадлежал и Полевой.«…Сенсимонизм, — продолжает Герцен, — поставил рубеж между мной и Н. А. Полевым». Следует сжатая, меткая и очень правильная характеристика Полевого: «Полевой был человек необыкновенно ловкого[21] ума, деятельного, легко претворяющего всякую пищу…» Заметим мимоходом, что эти слова могли бы послужить удачной характеристикой ума почти всех деятелей, принадлежавших к поколению 20-х годов, — и продолжаем выписку: «…он родился быть журналистом, летописцем успехов, открытий политической и ученой борьбы. Я познакомился с ним в конце курса и бывал иногда у него и у его брата Ксенофонта. Это было время его пущей славы, время, предшествовавшее запрещению «Телеграфа». — Этот-то человек, живший последним открытием, вчерашним вопросом, новою новостью в теории и в событиях, менявшийся, как хамелеон, при всей живости ума не мог понять сенсимонизма. Д_л_я н_а_с с_е_н_с_и_м_о_н_и_з_м б_ы_л о_т_к_р_о_в_е_н_и_е_м, д_л_я н_е_г_о — б_е_з_у_м_и_е_м, п_у_с_т_о_й у_т_о_п_и_е_й, м_е_ш_а_ю_щ_е_й г_р_а_ж_д_а_н_с_к_о_м_у р_а_з_в_и_т_и_ю»9. Иначе говоря, Полевой, как и почти все деятели его поколения, выдвигали на первый план «гражданское развитие», которому и хотели служить, как кто мог и умел. А новое молодое поколение прежде всего искало высшей душевной жизни, более утонченной умственной пищи, — оно жаждало «откровений» в философии, в искусстве, в религии, в передовых идеях человека. Что же касается «гражданского развития», то часть молодежи — «кружок Станкевича» — совсем почти не интересовалась его задачами, едва-едва различая их сквозь туман высших «вопросов духа», поглощавших все внимание этих — действительно высокой пробы — идеалистов. Другая часть — «кружок Герцена и Огарева», — напротив, очень тяготела к вопросам жизни, «гражданского развития» и вскоре близко подошла к ним, но все-таки и эти идеалисты не менее высокой пробы в то время всего более жаждали философских и иных «откровений», нуждались в гимнастике отвлеченной мысли, хлопотали о новом — широком, общечеловеческом — мировоззрении, на котором можно было бы обосновать передовой идеал века… Казалось бы, Полевому стоило только не обращать на это особенного внимания, как на личное дело молодых мыслителей, и сойтись с ними на другой почве, на практических вопросах просвещения, литературного и «гражданского» развития. Однако же сенсимонизм помешал, хотя было очевидно, что интерес части молодежи к этому столь яркому и столь идеалистическому движению никоим образом не