Развод. Эффект невозврата - Ева Шах

— То есть вы сейчас работаете как человек, слишком хорошо знакомый с механизмом распада. Это сильная сторона. Но если вы хотите быть действительно выдающимся стратегом, вам придется так же хорошо научиться видеть точки сборки.

На секунду мне стало холодно.

Потому что он снова попал.

Чертовски точно.

Я правда сейчас видела мир через трещины. Где обман. Где слабость. Где тонкое место. Где все рухнет, если слегка нажать.

А строить обратно... я еще только училась.

— Я поняла, — сказала тихо.

Максим отошел от окна, сел напротив.

— Мирослава.

Я подняла глаза.

Он редко называл меня по имени. Пока почти никогда.

— Это не критика, — сказал он. — Это высокая оценка с поправкой на необходимость дотянуть вас до полной мощности.

Вот теперь мне захотелось рассмеяться.

— Вы умеете делать комплименты так, будто подписываете приказ о мобилизации.

Угол его рта едва дрогнул.

— Зато честно.

— В этом я уже убедилась.

Повисла пауза.

Очень опасная.

Тихая. Натянутая. Та, в которой уже не только работа.

Максим постучал пальцами по столу. Легко. Один раз.

— Вам тяжело сегодня, — сказал он.

Не вопрос.

Снова констатация.

И вот это меня почему-то сломало сильнее, чем если бы он начал расспрашивать.

— Всем тяжело в первый день, — ответила я.

— Не всем так, как вам.

— Вы опять делаете вид, что видите людей насквозь.

— Я не делаю вид.

Мне стало нечем дышать.

Потому что он не давил. Не лез. Не жалел.

Просто спокойно сидел напротив и говорил правду голосом человека, который слишком редко тратит внимание на что-то лишнее.

— У меня все под контролем, — сказала я жестче, чем собиралась.

— Ложь, — отозвался он немедленно. — Но качественная.

Я посмотрела на него так, будто хотела швырнуть чем-нибудь тяжелым.

— Вам обязательно быть невыносимым?

— На руководящей позиции это полезный навык.

Я закрыла глаза на секунду.

И именно в этот момент телефон на столе завибрировал.

На экране — школа Полины.

У меня в груди все оборвалось так резко, что я не сразу смогла взять трубку.

— Да?

Голос воспитательницы был спокоен, но уже после первой фразы я почувствовала, как из меня уходит кровь.

— Мирослава Сергеевна, не волнуйтесь, пожалуйста. Полина упала на прогулке. Кажется, сильно ударилась коленом. Плачет, зовет вас.

Я вскочила так быстро, что стул сдвинулся с резким звуком.

— Я сейчас приеду.

— Что случилось? — мгновенно спросил Максим.

— Дочь упала в саду. Мне надо ехать.

Он встал одновременно со мной.

— Езжайте.

Я уже схватила сумку, ноутбук, телефон, блокнот — все разом, как человек, у которого мозг резко переключился в режим “ребенок, срочно, сейчас”.

Руки дрожали.

К черту. Все дрожало.

— Я пришлю...

— Мирослава, — его голос остановил меня уже у двери. — Вы сейчас ничего не обязаны присылать. Езжайте к ребенку.

Я кивнула, но, кажется, даже не поблагодарила.

Выскочила из кабинета, пошла по коридору слишком быстро, потом почти побежала.

И только уже в лифте, когда двери закрылись и меня на секунду отсекло от всего мира, я поняла две вещи.

Первая: со мной опять что-то происходит при одном звуке его голоса.

Вторая: я впервые за очень долгое время услышала от мужчины фразу, в которой не было ни раздражения, ни обвинения, ни скрытого упрека за “неудобство”.

Только:

“Езжайте к ребенку.”

И от этого у меня почему-то защипало в глазах.

---

ГЛАВА 10

ГЛАВА 10

ГЛАВА 10

Егор

Психолог оказался не таким, как я ожидал.

Ни мягкого голоса с искусственным сочувствием. Ни очков на кончике носа. Ни кабинетной стерильности, от которой хочется сразу встать и уйти. Просто мужчина лет пятидесяти пяти, в темно-сером свитере, с усталым, внимательным лицом и привычкой смотреть так, будто его сложно впечатлить даже чужой катастрофой.

Это мне почти понравилось.

Кабинет был обычный. Кресла, стеллаж, лампа, окно во двор, чайник на тумбе. Без навязчивого уюта. Без “безопасного пространства”, которое мужчины вроде меня считывают как декорацию еще до того, как в нее предложат поверить.

— Егор, — сказал он после короткого приветствия, — зачем вы пришли?

Ненавижу этот вопрос.

Потому что на него нельзя ответить статусом. Нельзя отшутиться. Нельзя назвать сумму, проект или дедлайн. Приходится говорить о себе. А это, как выяснилось, самая неудобная форма разговора.

Я сел в кресло, сцепил руки и сказал первое, что пришло в голову:

— Жена ушла.

Он кивнул.

— И?

— И я не хочу ее потерять.

— Уже потеряли, — спокойно сказал он.

Я уставился на него.

Вот так, значит.

Без разогрева.

— С чего вы решили?

— С того, как вы это сформулировали. Вы не сказали “мы в кризисе”, “мы ссоримся”, “она отстранилась”. Вы сказали “ушла”. Внутри себя вы уже знаете масштаб проблемы. Просто не хотите до конца признать.

Я сжал челюсть.

— Допустим.

— Тогда повторю вопрос. Зачем вы пришли?

Я отвел взгляд к окну.

Во дворе медленно ползла машина коммунальщиков. Кто-то выгуливал собаку. Обычная утренняя жизнь, в которой никто не догадывается, что у тебя внутри дыра размером с собственную семью.

— Потому что у меня сын подрался в школе, — сказал я. — Из-за нас. И вчера он не захотел ехать со мной. Выбрал мать.

Психолог молчал.

Правильно.

В некоторых местах тишина работает лучше слов.

— И что вы почувствовали? — спросил он.

— Злость.

— На сына?

— Нет. — Я выдохнул. — На ситуацию. На Миру. На себя. На... все.

— А кроме злости?

Я усмехнулся сухо.

— Вы хотите, чтобы я сразу сказал “боль”?

— Я хочу, чтобы вы сказали то, что правда.

Я помолчал.

Потом ответил:

— Унижение.

Он кивнул.

— Хорошо. Еще.

— Беспомощность.

— Еще.

Я потер ладонью лицо.

— Страх.

— Какого рода?

И вот тут я впервые замолчал по-настоящему.

Потому что страх был. Большой. Живой. Стыдный.

Но пока я его не произносил, он как будто оставался меньше.

— Что она... — Я запнулся. — Что она справится без меня.

Психолог чуть наклонил голову.

— Вас пугает, что жена станет счастливой без вас?

Я посмотрел на него с раздражением.

— Звучит так, будто я чудовище.

— А вы?

— Нет.

— Тогда отвечайте.

Я резко выдохнул.

— Да. Меня это пугает.

Пауза.

— Почему?

Я