Развод. Эффект невозврата - Ева Шах

Но я смотрел на это короткое, сухое, взрослое сообщение так, будто мне выдали последнюю нитку.

Я ответил сразу:

“Спокойной ночи, сын. Прости за сегодня.”

Печатал он долго.

Слишком долго.

Потом пришло:

“Ладно.”

Ладно.

Сколько, оказывается, боли может быть в одном маленьком слове.

Я уронил телефон на кровать и провел ладонью по лицу.

Завтра в восемь утра я пойду к психологу.

Послезавтра опять увижу детей.

Через неделю будет новый суд по документам.

Через месяц, возможно, Мирослава окончательно получит свою новую работу и перестанет хотя бы минимально зависеть от меня.

И что тогда?

Я всегда ненавидел ситуации, где нельзя просчитать гарантированный результат.

А сейчас я был именно в такой.

И впервые в жизни понимал: это, возможно, справедливо.

Некоторые потери нельзя отменить.

Некоторые женщины не возвращаются.

Некоторые дети прощают не потому, что ты этого заслужил, а потому что любят тебя сильнее, чем ты себя понимаешь.

Я лег на постель поверх покрывала, не раздеваясь, и уставился в потолок.

Сон не шел.

В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль:

Я правда могу их потерять. Не временно. Навсегда.

И если раньше это казалось мне драматизацией, то теперь стало похоже на факт.

ГЛАВА 8

ГЛАВА 8

ГЛАВА 8

Максим

Офис всегда пахнет одинаково, если в нем много денег.

Кофе. Бумага. Холодный воздух кондиционеров. Чистые ткани дорогих костюмов. Легкий металл от техники. И еще кое-что неуловимое — человеческое напряжение, упакованное в деловой вид.

В понедельник утром это напряжение обычно выше нормы. Люди собирают себя по кускам после выходных, натягивают лица, спешат, открывают почту с заранее сжатой челюстью и делают вид, что их не раздражает сама необходимость снова включаться.

Я любил понедельники.

Они честные.

Показывают, кто в системе держится на привычке, а кто — на внутреннем моторе.

Когда я вышел из лифта на сорок втором, стрелки часов показывали 8:47. В коридорах уже кипела рабочая жизнь, но не на максимуме — так, в предельной готовности. Прозрачные переговорные, быстрые шаги, свет экранов, короткие реплики, запах первого кофе.

Мирослава должна была прийти к девяти.

Я, разумеется, не ждал.

Просто отметил это как факт.

Именно поэтому меня раздражает собственный мозг. Он умеет превращать ненужные детали в объект наблюдения быстрее, чем я успеваю это запретить.

Проходя мимо блока аналитиков, я услышал обрывки разговора.

Обычно я не вслушиваюсь в офисные разговоры. Не потому, что выше этого. Просто неинтересно. Девяносто процентов того, что люди обсуждают у кофемашины, не выдерживает даже минимальной интеллектуальной цензуры.

Но сейчас прозвучало ее имя.

— ...ну да, это она. Новенькая. Та самая, от Зориной.

— Серьезно? Я думала, она любовница чья-то.

Я остановился.

Не сразу.

Просто шаг замедлился сам.

Голос был женский. Молодой. Сладковатый. Такой, каким обычно говорят люди, уверенные, что злость можно удачно замаскировать под легкую иронию.

— Да нет, — хмыкнул мужской голос. — Говорят, она жена какого-то ресторатора. Или уже бывшая. Там развод, дети, все дела. В общем, полный набор. Может, Ратников решил поиграть в спасателя.

Я свернул за стеклянную перегородку.

Трое.

Две девушки и парень из младшего стратегического блока. Все с кофе, все уже заметили меня, но поняли это с секундной задержкой.

Ровно той, которой достаточно, чтобы фраза успела долететь до адресата целиком и встать в воздухе.

Я не люблю такие сцены. Не потому, что мне неловко. Неловкость — это вообще не моя эмоция. Я не люблю ситуации, где приходится тратить время на напоминание элементарного: люди приходят сюда работать, а не выгуливать свое мелкое, дешевое, внутривидовое любопытство.

— Доброе утро, — сказал я спокойно.

Тишина.

Девушки побледнели по-разному. Одна — моментально, вторая — с попыткой сохранить лицо. Парень просто побледнел и сразу стал похож на человека, который мысленно уже ищет новую работу.

— Доброе утро, Максим Андреевич, — выдавил он.

— Раз уж вы все здесь, — продолжил я тем же ровным голосом, — может быть, потратите две минуты и объясните мне одну вещь. Я действительно с интересом послушаю.

Никто не ответил.

— Каким именно образом личная жизнь нового сотрудника влияет на качество его аналитики? Особенно в вашем, бесспорно, блистательном исполнении.

Вторая девушка попыталась что-то сказать:

— Мы не...

— Нет. — Я даже не повысил голос. — Не сейчас. Сейчас вы послушаете меня.

И вот тогда они поняли, что все действительно плохо.

Я умею быть громким, если нужно. Но куда эффективнее я умею быть тихим. Особенно когда человек уже осознал, что зашел не туда.

— Если кто-то из вас считает, что у него недостаточно задач, я с удовольствием это исправлю, — сказал я. — Если кто-то считает, что обсуждение чужого развода и предположения о том, кого именно я беру на работу и почему, входят в корпоративную культуру холдинга, — это тоже можно быстро вылечить. Через увольнение. Без длинных лекций.

Парень сглотнул.

Одна из девушек, та самая со сладким голосом, почти прошептала:

— Простите.

Я перевел на нее взгляд.

— За что именно?

Это жестоко, да.

Но иногда полезно.

Она опустила глаза.

— За некорректные слова о коллеге.

— Неверно, — сказал я. — Не только о коллеге. О человеке, которого вы не знаете. И о компании, в которой позволяете себе уровень разговора ниже уличного.

Молчание стало густым.

Я сделал паузу. Посмотрел на каждого.

— Надеюсь, мы поняли друг друга.

— Да, Максим Андреевич, — почти хором.

— Работайте.

Я развернулся и пошел дальше.

Шаги у меня были ровные, привычные. Плечи — тоже. Ни один человек со стороны не заметил бы, что внутри я раздражен сильнее, чем должен бы.

Потому что проблема была не только в офисной болтовне.

Проблема была в том, что меня задело.

Слишком быстро. Слишком лично.

Чужой развод в моем офисе — не предмет эмоций.

Чужая женщина, которая приходит сюда работать, а не слушать за спиной идиотские комментарии, — тоже не должна быть для меня личной темой.

Однако стала.

Я вошел в кабинет и закрыл дверь чуть резче обычного.

Вера подняла голову от планшета.

— Что-то случилось?

— Ничего нового, — ответил я. — Люди снова оказались тупее, чем мне бы хотелось.

— Это по какому поводу?

— По обычному. У них есть рты, и они иногда используют их не по назначению.

Вера чуть склонила голову.

— Это из-за Мирославы?

Я бросил на нее