Развод. Эффект невозврата - Ева Шах

Вот оно.

Я кивнул, не меняя лица.

— Понятно.

Она усмехнулась коротко, но без веселья.

— Нет. Это как раз никому не понятно. Кроме, наверное, женщин, у которых дети слишком рано взрослеют из-за взрослых глупостей.

Я не ответил сразу.

Потому что мне было что ответить.

Потому что я слишком хорошо знаю, как дети платят за чужую небрежность.

Только мои дети не родились. И это, наверное, худшая форма вины: когда тебе некого даже попросить простить.

— И при этом вы остались в офисе, — сказал я.

— Да.

— Зачем?

Она посмотрела на меня так, будто вопрос очевиден.

— Потому что если я сейчас не удержу работу, мой сын завтра подерется еще раз. Только уже не из-за слов. А из-за страха, что мы падаем.

Я отвел взгляд к окну.

Вот почему в ней столько собранности.

Не амбиция сама по себе. Не жажда доказать бывшему мужу, кого он потерял. Хотя и это, возможно, тоже.

Материнский инстинкт, прошедший через унижение и превращенный в дисциплину.

Это почти всегда страшнее любой карьеры.

— Вы получите контракт, — сказал я.

Она не моргнула.

Только пальцы на подлокотнике кресла чуть сжались.

— На каких условиях?

Хорошо.

Именно так.

Не “спасибо”. Не “правда?”. Не глупая радость.

Сразу — на каких условиях.

— Испытательный срок три месяца. Зарплата выше рынка, но и требования выше человеческих возможностей. Персональная вовлеченность в стратегический блок. Ненормированный график. Высокая конфиденциальность. Возможность роста, если подтвердите устойчивость.

— Подтвержу.

— Самоуверенно.

— Нет. — Она медленно выдохнула. — Просто у меня больше нет запаса на провал.

Некоторое время я смотрел на нее молча.

Потом сказал:

— Приходите в понедельник. Полный допуск подготовят.

Она кивнула.

— Спасибо.

— Я вас не спасаю, Мирослава Сергеевна.

И вот тут впервые за весь разговор в ее лице появилась мягкость. Очень короткая. Но настоящая.

— Я знаю, Максим Андреевич. Именно поэтому и спасибо.

Она встала.

Подошла к двери.

И уже взявшись за ручку, вдруг сказала:

— Можно личный вопрос?

— Попробуйте.

Она обернулась.

— Вы всегда так разговариваете с людьми, будто видите их насквозь? Или только когда у вас хорошее настроение?

Я усмехнулся.

— У меня редко бывает хорошее настроение.

— Это заметно.

— А вы всегда так рискуете в первый рабочий день?

Ее губы дрогнули.

— Только если очень устала бояться.

И вышла.

Дверь закрылась.

Я остался один.

За окном медленно густел вечер. Город наливался светом. Внизу пульсировали огни, тянулись цепочки машин, вспыхивали рекламы, кто-то спешил домой, кто-то на ужин, кто-то в очередную ложь, упакованную в красивый интерьер.

А я стоял посреди своего идеального кабинета и думал о женщине, которая пришла ко мне на работу с трещиной внутри и взглядом человека, готового вцепиться в жизнь зубами.

Плохая идея.

Очень.

Потому что умные, злые, уставшие женщины редко остаются просто сотрудницами в мужской голове.

Особенно если он сам достаточно одинок, чтобы это заметить.

Я выключил экран с ее файлом.

Но поздно.

Я уже запомнил.

---

ГЛАВА 6

ГЛАВА 6

ГЛАВА 6

Мирослава

К вечеру я устала так, что тело казалось чужим.

Есть такой особый вид усталости — не когда хочется лечь и не вставать, а когда ты словно состоишь из стеклянных осколков, которые держатся вместе только потому, что у тебя нет времени рассыпаться.

Именно в таком состоянии я открывала дверь нашей съемной квартиры.

Полина подлетела ко мне сразу.

— Мама!

Я едва успела опустить сумку, как она уже повисла у меня на шее — теплая, пахнущая детским шампунем и печеньем. Маленькая, доверчивая, беззащитная. Моя девочка. Мое сердце с бантиками и тонкими пальчиками.

— Мам, а ты долго, — сообщила она укоризненно, отстраняясь и глядя мне в лицо. — Я уже три раза спрашивала, когда ты придешь.

— И что тебе отвечали?

— Что скоро. Но “скоро” — это очень долго.

Я рассмеялась бы, если бы могла.

— Согласна. Иногда “скоро” — это вечность.

Тамара Ильинична выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем.

— Пришли наконец. Поля суп не доела, Матвей у себя, делает вид, что читает, а на самом деле сидит и переживает. Я ему лед прикладывала, но скулу надо еще посмотреть.

— Спасибо вам, — сказала я искренне. — Огромное.

Она махнула рукой.

— Мне спасибо скажете, когда выспитесь хотя бы три ночи подряд. А пока — идите к сыну.

Полина тут же вцепилась мне в ладонь.

— А я тоже пойду.

— Пойдешь.

Мы вдвоем зашли в комнату Матвея.

Он сидел у окна с книгой на коленях. Не читал. Просто держал открытой, потому что детям иногда очень нужен любой предмет, за который можно спрятаться.

Когда он поднял голову, я снова увидела синяк и почувствовала ту же волну бессильной ярости, что и днем.

— Как ты? — спросила я.

— Нормально.

Все дети мира говорят “нормально” одинаково. Особенно когда им совсем не нормально.

Я села рядом на кровать, Полина устроилась с другой стороны, прижалась к брату и осторожно потрогала пальцем его рукав.

— Ты дрался? — спросила она шепотом, почти восхищенно.

— Поль, — устало сказала я.

— А что? Я просто спросила.

Матвей вздохнул с такой серьезностью, что я чуть не улыбнулась.

— Да. Дрался.

— Победил?

— Поля!

— Что? — Она невинно посмотрела на меня. — Это важный вопрос.

И вот тут Матвей все-таки фыркнул.

Слава богу.

Смех, даже такой короткий, иногда спасает лучше любых терапевтических техник.

— Никто не победил, — сказал он сестре. — Это вообще глупость.

— Ну ладно, — великодушно согласилась Полина и тут же перевела взгляд на меня. — Мам, а мы теперь точно не вернемся домой?

Вот. Опять.

Этот вопрос ходил за мной по пятам, как сквозняк.

Я смотрела на свою дочь — на большие серьезные глаза, на светлую челку, на беспокойство, которое ребенок еще не умеет прятать, — и понимала: никакой правильной формулировки не существует. Есть только правда той степени, которую ребенок способен вынести.

— Поль, — сказала я мягко, — мы уже дома.

Она нахмурилась.

— Нет. Это другая квартира.

— Да. Другая. Но дом — это не только стены.

— А что тогда?

Я сглотнула.

Иногда дети задают вопросы, на которые взрослые отвечают всю жизнь.

—