Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

Паскаль, лежите под лампой и попадаетесь ему на глаза столько раз, сколько потребуется, пока он сам не убедится, что вы на месте. Уходите вы только после этого. Шум для прикрытия отхода я лично обеспечу.

— Какой шум? — насторожилась Нюша.

— Организованный, — отрезал комендант. — Детали я продумаю.

Паскаль слез с полки на пол, что делал редко, и сел посреди стационара, обернув лапы хвостом. Цвет у него стал несчастный, серо-зелёный.

— Вы не понимаете, — тоскливо протянул он. — Вы мне говорите «выдвигается», а там печенье.

— Какое печенье? — не понял Феликс.

— Овсяное. С шоколадной крошкой. У неё на кухне, на верхней полке, над холодильником. Пачка начатая, угол надорван. Оно пахнет, товарищи. Оно на всю квартиру пахнет, я в комнате вишу, а оно мне в нос из кухни. Я сегодня мимо него четыре раза ходил. Четыре! Один раз у меня лапа сама пошла, я её зубами обратно вернул. Я сегодня чудом удержался, понимаете? А завтра мне там опять целый день висеть. Завтра меня соблазнят. Я ж себя знаю. Я возьму одно, потом ещё одно, а в понедельник главврач на меня глянет и всё поймёт, он же по мне сахар видит, как на приборе. И плакал мой эклер. Я его неделю жду!

— Мы в тебя верим, — твёрдо сказала Нюша.

— Партия в вас верит, товарищ Паскаль, — подтвердил Феликс.

Паскаль посмотрел на сову, потом на свинку и тяжело вздохнул.

— Вот вам легко верить, — буркнул он. — Вы его не нюхали.

* * *

Воскресный приём у нас короткий, до двух. К половине третьего ушёл последний клиент, бабушка с икающим воздушным мопсом, Саня запер за ней дверь, и я всех попросил задержаться на десять минут.

Собрались быстро. Люба осталась за стойкой, Денисов присел на подоконник, Ксюша с Саней заняли кушетку для посетителей. Петрович вышел из лаборатории последним и встал у стены. Смолиной не было, по графику у неё стоял выходной, про понедельник ей должна была сообщить Люба, когда будет обзванивать запись.

— Завтра меня весь день не будет, — начал я. — Рассказываю, куда еду и зачем, чтобы вы не гадали. Под Питером, часа три на машине, есть деревня. Называется Броды. Вокруг деревни лес, и в этом лесу четвёртый месяц дохнет эфирная живность. Дикая. Началось с птиц, их находят под деревьями, в иной день десятками. Потом пошли зайцы, за ними лисы.

— Отстрел? — спросил Денисов. — Или травят?

— Ран нет, яда не нашли. Я сам пока не видел. Зверь лежит целый, чистый, упитанный. Накануне бегал, наутро лежит. Вскрытия делали, экспертизы тоже. Туда возили профессоров с академиками, и все сошлись на том, что это эпидемия. Какая именно, откуда взялась и почему домашние петы в той же деревне здоровы, ни один не сказал. Лучшие специалисты развели руками. Меня попросили посмотреть.

В холле молчали. Потом заговорили все разом, и я пожалел, что не начал с конца.

— Воду брали? — Петрович отставил кружку на стойку. — Почву? Подстилку лесную? Если три месяца и по нарастающей, с птицы на зверя, я бы первым делом смотрел воду. Ручьи, родники, где они пьют. Мне нужны пробы, Михаил Алексеевич. Воды с каждого водопоя и грунта с тех мест, где находят. Это надо брать самому, грамотно, иначе привезут в бутылке из-под лимонада, и я буду анализировать лимонад. Я поеду.

— И я, — Денисов соскочил с подоконника. — Михаил Алексеевич, такого ни в одном учебнике нет. Массовая гибель диких эфирных без симптомов и без находок на вскрытии? Я весь курс патологии сейчас перебрал в голове, пока вы говорили, оно ни под что не подходит. Я хочу это видеть. Готов без оплаты, в счёт выходного.

— А я чё? — Саня уже стоял. — Я тоже еду. Кто контейнеры таскать будет, Петрович? Там лес, ходить надо, а я хожу быстрее всех. Мих, ну все же едут!

Люба смотрела на всё это из-за стойки, сложив руки на груди. Она дождалась, пока Саня договорит, и покачала головой.

— Та шо ж вы за люди такие, — сказала она. — Я давно поняла, врачи все отбитые. Вот все, до единого. Нормальный человек слышит слово «мор» и шо делает? Он берёт детей, кошку и едет в другую сторону. А этим скажи «мор», у них глаза загораются, они ото ж в очередь встают. Ладно Кирилл Андреевич, он учёный, ему положено. Петровичу лишь бы грязь в баночку. Но ты-то, Саня, куда? Ты ж даже не врач! Ты просто отбитый, сам по себе, без диплома!

— Я за компанию, — возразил Саня.

— От я и говорю.

Я переждал смех и поднял ладонь.

— Никто никуда не едет. Я еду один. Это чужая деревня, ее хозяин чужих не любит, меня-то пускает со скрипом. Если я привезу с собой бригаду из пяти человек, он развернёт нас на въезде. Это раз. И два, у нас клиника. Завтра понедельник, полная запись. Все остаётесь, на хозяйстве Денисов и Смолина. Кирилл, про что мы вчера говорили, ты помнишь.

— Помню, — Денисов сел обратно на подоконник. Лицо у него было расстроенное, но спорить он не стал.

— Петрович, пробы я сам возьму. Вы мне сейчас расскажете как, и я сделаю ровно так, как расскажете. Лимонада не будет, обещаю.

Петрович пожевал губами, кивнул и ушёл в лабораторию. Остальные восприняли это как сигнал, и начались сборы. Обошлись они почти без меня.

Люба вытащила из-под стойки хозяйственную сумку и принялась укладывать в неё еду. Откуда в воскресенье в клинике взялись два контейнера с котлетами, варёные яйца, пирожки в полотенце и литровый термос, я не понял. Судя по всему, она знала про поездку раньше, чем я о ней объявил. Когда поверх пирожков легла банка солёных огурцов, я попытался вмешаться.

— Любовь Степановна, я еду на один день. Меня там, скорее всего, покормят. И со мной человек, у которого будет своя корзина, я его знаю.

— От пусть он свою и ест, — Люба утрамбовала огурцы. — Покормят его. В деревне, где всё дохнет. Вы там в рот ничего не берите, сынок, слышишь? Воды ихней не пей и яблочка с ветки не рвите. Тут на день, с запасом, мало ли шо, вдруг машина сломается.

Возражений она не слушала, а я перестал их приводить после яиц.

Саня тем временем подошёл к лотку с инструментами, взял пинцет и приложил его к пряжке ремня. Пинцет повисел и упал на кафель. Саня поднял его и попробовал ещё раз, прижав посильнее. Пинцет прилип, продержался, пока Саня считал вслух до четырёх, и отвалился