Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Провод повел меня вдоль железнодорожных путей, по насыпи, в район складов, пакгаузов, нефтяных цистерн. Я шел, глядя себе под ноги, не спуская глаз с черного провода. Иногда к проводу, ведущему на КП батальона, присоединялись цветные провода, но это не сбивало меня. Но вот к нему присоединился целый пучок таких же, как он, черных проводов. Тогда я взял своего «путеводителя» в руку и так шел, а он скользил по моей ладони, оставляя на коже маслянистый черный след от изоляции. По сторонам то и дело рвались немецкие снаряды. Наши батареи отвечали. Шумно выдыхала вихри огня «катюша».

Провод вывел меня к Двине, уже за пределы набережной. Здесь в глубоком песке, среди прибрежных кустов лозняка, вырыта нора. Это и есть КП 37-го полка. Стены блиндажика кое-как подперты стволами молоденьких сосенок,—лишь бы не сыпался песок. Но он течет от каждого залпа наших минометных батарей. При каждом выстреле ствол миномета звенит, как от удара тяжелой кувалды. Над головою с шелестом и с воем пролетают ответные немецкие снаряды. Взрыв. Песок в блиндаже сыплется между сосновых жердей еще больше.

Комполка Колесников у телефона, радом с ним — на корточках— начальник штаба. Он рассказал мне, когда я присел рядом с ним, как ночью батальон Фролова переправлялся на левый берег в девяти наспех починенных лодках.

Сейчас от всего батальона осталось в живых только четыре человека. Немцы, контратакуя, подходили к батальону так близко, что начштаба Королев вызвал по рации огонь «катюш» прямо на себя. Королев погиб.

Комполка Колесников, оторвавшись от трубки телефона, сказал:

— Погибнут на том берегу и все остальные. Немцы нас видят. Днем нет никакой возможности переправить подкрепление. А от меня требуют. Сейчас послал последнее, что мог.

Начал зуммерить телефон. Комполка схватил трубку, и лицо его вдруг стало совершенно отсутствующим, точно он был уже не с нами, а на другом конце провода. Оказывается, ему сообщили, что на середине Двины тонет лодка. Это как раз те люди, которых комполка послал вместе со станковым пулеметом. Все они утонули — немцы разбили лодку из противотанковой пушки.

Я вспомнил наш вчерашний обед на бойне — Королева, Фролова, трофейные карандашики и «вечные», увы, ручки. И еще я вспомнил бойцов, обедавших рядом с нами. Они после принесенного из полковой кухни обеда ели галеты, обмазывая их медом. Все это — из тех же форсированных на ходу, через выбитые окна, магазинчиков и ларьков. Запомнилось, как один из голубоглазых бойцов старательно собирал последние капельки золотистого меда, вытирая мизинцем горлышко бутылки. Кто-то из командиров посоветовал ему:

— Смирнов, да ты выверни бутылку наизнанку!

Но никто из бойцов не засмеялся,— они ели молча. Теперь почти все они погибли. И вот я думаю о магазинах, об однообразии фронтовой пищи и о поисках чего-нибудь вкусного за час до смерти.

Опять редакционная машина-полуторка. Едем дальше. Рига — позади.

Почему-то вдруг вспомнилось наше болотное бытие под Старой Руссой, солдатские стишки:

Рыть колодец неохота.

Да и что в нем за резон, Когда есть кругом болото И заварка чая в нем.

22 октября. Рижский залив.

Солнце здесь восходит прямо из воды. Серый песок, словно он перемешан с пеплом. Водоросли цвета запекшейся крови, выброшенные волнами далеко на берег. Пустые вешала— колья для просушки сетей на ветру. Черные, смоленые баркасы, вытащенные подальше от воды; на них свежие следы от топора — уходя, немцы проламывали в рыбацких посудинах днище.

Хорошо было утром умыться, стоя на досточке у самой кромки смирной, без ветра воды. Спали в эту ночь на берегу залива, на полу, на сене в дощатом домике, брошенном хозяевами.

Уютный рыбачий поселок,— сосны подходят к самой воде. Здесь же растут рябины, лозняк, тополя, клены, дубы. По ту сторону залива, километрах в пятнадцати, горит какое-то здание. Дым от пожара поднимается вверх траурным пером, как над жертвенником. Совершенное безветрие,— появляющиеся иногда волны, как длинные морщины на стеклянной глади, приходят откуда-то издалека и, рассыпавшись на отмелях с тихим, сонным бормотанием, накатываются вновь лишь после длительной паузы.

Вдоль побережья так мелко, что рыбацкие баркасы нигде не могут подойти к самому берегу, и рыбаки, возвращаясь с тони, спрыгивают в воду метрах в двухстах от берега и потом уже волоком вытягивают посудину на сухой песок.

Рыбаки живут заметно беднее крестьян-фермеров. На побережье земля хуже, чем в глубине страны. Песок требует постоянного удобрения. Одним из лучших удобрений считаются богатые солями водоросли,— их разбрасывают и на огородах, и на лугах. Жители побережья выходят к морю с граблями после каждого шторма, сгребают урожай, тщательно подбирая с песка каждую плеть водорослей.

Домики рыбаков дощатые и почти все крыты соломой. Своеобразно здесь укладывают мелко нарубленные дрова: поленья ложатся на землю конусом, торцом наружу; получается что-то похожее на копну сена, которую хорошо продувает, просушивает после дождя ветром.

Интересна одна архитектурная деталь,— почти около каждого дома рыбака имеется небольшой сарайчик с заостренной кверху, вытянутой крышей. Это не что иное, как старый баркас, отслуживший свой век на воде. Он распилен пополам, верхняя его половина поставлена стоймя кверху носом, а оставшийся открытым проем зашит досками, и на нем навешена дверь.

А я продолжаю и здесь отыскивать материалы для газеты, встречаюсь и беседую с героями.

С утра беседовал с лейтенантом Карповым. Бывший беспризорник, отца и матери не знает, говорит: «Родина — моя мать, Сталин — отец». Говорит без рисовки: «Людям я никому не нужен, я нужен только Родине,— она меня обучила, она меня воспитала, я ей обязан всем». До войны работал железнодорожником, но теперь так сжился с армейским организмом, что, если останется жив, не хочет демобилизо-вываться, армия для него стала привычной стихией.

У него есть сестра и братья, один из них даже его близнец, но связи с ними нет с 1929 года. Говорит: «Если останусь жив, тогда установлю связь, а убьют — зачем им знать,— пусть думают, что исчез с 1929 года». Один из категорических храбрецов, из которых состоит костяк наших армий на всех фронтах. Работал по горло в воде, чтобы не быть обнаруженным, и почти на виду у немцев вынул пять фугасов, спас предназначенный немцами для взрыва мост.

Боже мой, как мы устали, как одичали и как у нас все притупилось внутри. Внезапная радость, широко раскрытые глаза, восторженный крик — все это уже не для нашего возраста.

Юноши