Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Подумать только! Красная Армия уже ступила на немецкую землю!

Приказ Верховного Главнокомандующего генералу армии Черняховскому (23 октября 1944 года).

«Войска 3-го Белорусского фронта, перейдя в наступление, при поддержке массированных ударов артиллерии и авиации, прорвали долговременную, глубоко эшелонированную оборону немцев, прикрывающую границы Восточной Пруссии, и вторглись в пределы Восточной Пруссии на 30 клм. и 140 клм. по фронту».

На нашем участке полное затишье. Я думаю, это объясняется тем, что у нас остались ничтожные силы. Все, что можно было от нас взять, перебросили левее, к Мемелю или в Пруссию.

Редакция помещается в хорошеньком коттеджике, из которого драпанули вместе с немцами хозяева. Под кроватью я нашел два ящика с эмигрантской литературой. Я вытащил книжек двадцать. Среди рекламных объявлений сборника «Дамские анекдоты», на последних страницах есть такое объявление о новой книжке: «Н. Роминский-Донец: Дичь, на которую охотятся. Роман на половые проблемы. 160 стр. Цена: 1 лат».

Далее следует аннотация: «Талантливый автор с исключительным реализмом касается острой темы совращения юных девушек соблазнителями профессиональными и случайными. Каждая девушка должна прочесть эту захватывающую повесть!!!»

Поменьше о самом себе. Смотри, слушай, наблюдай, записывай!

Ночевал в роскошной гостинице в Кемери. Здесь Чуриков занял несколько номеров для ДКА. Была горячая вода, электричество, паровое отопление.

Молочный свет в ванной комнате, горячая вода,— боже мой, но ведь это «тысяча и одна ночь»! Намылился, вымылся, спустил воду и еще раз наполнил ванну, чтобы понежиться, но нечаянно нажал не на ту кнопку и вдруг остался на фаянсовой мели — вода моментально исчезла с мокрым сопением. И тотчас же погас свет и выключили воду. Комендант латыш сказал, что нет угля. Ну что ж, спасибо и за это!

Мы с Чуриковым зажгли свечи и, лежа в постели, принялись читать на сон грядущий. Мне достался Шаляпин: «Душа и маска».

И над всем — осень с уже облетевшей листвой. В могучих кронах вековых дубов и буков вместо листьев шевелятся холодные звезды. И странная, не оставляющая тело усталость. Что это, последствие контузии? Частый пот и чувствительность даже к самому незначительному холоду.

Вот я принял ванну, ночую в роскошной гостинице, лежу на неправдоподобно шикарной постели, и все это чистая случайность: не попадись мне у ворот Чуриков — спал бы я сейчас на передовой в землянке. И то и другое я воспринимаю сейчас притупленно. Друг мой, поменьше о самом себе!

Среди ночи начали рваться снаряды, где-то недалеко зазвенели стекла. Чуриков не проснулся. Я задул свечу. Еще где-то разорвалось, и посыпались стекла. Как в детстве, захотелось спрятать голову под подушку. Но я подошел к окну. Далеко в море — вспышка, а у нас через несколько долгих секунд разрыв в парке. Уж лучше бы солдатская землянка, а не этот роскошный отель с разноцветными кнопками в комфортабельной ванной.

Потом все прекратилось, и больше никто не пытался нас разбудить. Утром, когда мы узнали, что ночью подходил с моря немецкий эсминец, Чуриков сказал:

— Собака, как же он догадался, что мы с тобой ночуем в гостинице?

27 октября.

Из Кемери мы переехали на берег залива, около городка Слока. Продолжается ли на свете война? Полная тишина. Чуриков сказал:

— Давно надо было уйти из гостиницы. Чуешь — ни одного выстрела! Все знает Гитлер, собака!

Серый день. Холодный песок. Сосны.

На берегу серый покой отлива. Выпуклое стекло мертвого штиля. Пепельные отмели, как зализы, далеко протянутые в море. У самой кромки сырой песок, твердый и как бы гофрированный — это оставили на нем такой рельеф мелкие волны. Кроваво-коричневая лента выброшенных на берег

17 В. Ковалевский

513

водорослей, бесконечная, уходящая вдаль, пока хватает глаз.

Сажусь писать для газеты о комсомольце Болдыреве.

Из Кемери пришлось переехать, потому что немцы продолжали обстреливать городок тяжелыми снарядами. Какой-то подлец, сидя в самом городе, корректировал стрельбу. Снаряды легли в пятидесяти метрах от здания, где прокручивали фильм для офицеров запаса. Один снаряд попал в дом командарма Поростаева. Убит шофер командующего, самого Поростаева в этот момент не было.

Язык:

«Интендантская служба тоже опасная. Выгружали хлеб — буханкой ногу перебило, остался человек инвалидом».

«Молодой парень — тертый колокольчик».

«И рассыпался, как миндальный пряник».

«Погибшие русские спасли Европу».

28 октября.

Все время разговоры о том, когда же кончится война. Многие за самые оптимистические сроки, верят, что осталось совсем немного. Я тоже допускаю, что Германия может взорваться изнутри, но допускаю и затяжной вариант.

Командующий нашим фронтом опубликовал статью в «Суворовце», пишет, что к празднику должны изгнать немцев из Прибалтики.

Опять у нас съехались маршалы. Идут разговоры, что вот-вот что-то начнется большое и здесь.

Вчера на перекрестке дорог, при въезде в Слоку, повесили на телеграфном столбе немца, солдата Курта Лей. Его привезли к нам из Москвы, так как свои основные преступления он совершил здесь. Он был осужден на открытом судебном процессе, который проходил в Споке в местном кинотеатре, на глазах у жителей.

Трудно себе представить что-либо гнуснее этого немца. На суде он сказал:

«Я и Каальфельд сами проявляли инициативу и просили поручать нам расстреливать пленных. Так, в деревне Моча-личи, около Минска, я расстрелял 60 человек. В районе Шай-ковского аэродрома по моей просьбе майор Хильт разрешил мне расстрелять 115 военнопленных.

Повторяю, прямого отношения к лагерям военнопленных я не имел. Моя основная работа была в фотолаборатории. Однако иногда я просил разрешить конвоировать пленных на работу. Поручали же мне расстрелы потому, что я хорошо выполнял порученное мне дело. Я занимался этим в часы, свободные от работы в фотолаборатории. Кроме расстрелов, я принимал участие в поджогах деревень, в которых сжигали мирное население. Я лично сжег 28 домов, в которых находилось 64 человека русских, в своем большинстве старики, женщины и дети».

Это подлинные его слова, записанные стенографически. Это тоже человек, и у него тоже были отец и мать.

Его повесили на перекрестке около Слоки. Последние слова немца на суде вызвали смех присутствующих:

— Я хотел бы работать, много работать!

Ноябрь 1944. Спока.

Утренний берег. Взморье. На ровной голубизне неба то и дело вспыхивают бело-розовым пером чайки, когда они на крутых виражах вдруг подставят под луч солнца белоснежную подкладку своих крыльев. На шестах сушатся вдоль берега сети. Воздух перенасыщен влагой. После вчерашнего дождя на узелке каждой ячейки еще осталась стеклянная капля, и поэтому вся огромная сеть, если смотреть против солнца,