Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

кое-что он попытается сделать сам, а остальное с редактором. Редактора назначили. Предложили оформить отношения, заключили договор, выписали 75 процентов. Я, говорят, намекнул, что по традиции полагается распить хотя бы коньячку, но и Лакшин, и Кондратович враз заговорили, что в былые добрые времена так бы и было, но сейчас это неуместно. Побывал за эти дни в Москве и у бывшего главрежа Пермского драмтеатра И. Бобылева, были оба друг другу рады, и Витя оставил ему почитать свою пьесу. Был в управлении театров, сказал, что радиопостановка по «Последнему поклону» сделана слабо, плохо, а они в ответ — «Гениально, талантливо».

Днем я ходила встречать режиссера Владимира Баранова. После обеда они гуляли, разговаривали, Витя вернулся с простуженным горлом, а Володя отправился купить коньяку, но ходил долго. После ужина Витя читал повесть «Пастух и пастушка». Я, говорит, очень люблю читать ее вслух, всем читаю сам. Дочитал до третьей части, где кончил правку. Огорчается, что так мало удается сокращать, а больше прописывать…

Володя слушал, а потом сказал, что это готовый сценарий — бери и снимай. И начал рассказывать о фильме «Пир хищников», где немец в конце вызывает уже не неприязнь, а симпатию, становится героем.

Пошел разговор о немцах как о нации. Витя сказал, что совсем еще недавно он их просто ненавидел, но со временем отношение к ним несколько изменилось, в чем-то он их начал понимать, не оправдывать, а понимать. Все это чрезвычайно сложно. И вот с повестью сложно. Вещь же выношена была, оформилась в голове, а когда начал ее писать и написал — все в ней вроде предельно, слово на вес золота. А вот теперь сокращать… Как все это будет?

* * *

ПИСЬМО Бориса Никандровича Назаровского —

Виктору Петровичу Астафьеву, 26 января 1972 г.

«Кругом Астафьев. Включишь телевизор — Астафьев, включишь радио — Астафьев. Включать утюг не пробовал, но все возможно в наш век технического прогресса. Вообще-то, я стараюсь реже включать современные каналы массовой информации, но тут приболел немного, сидел (и сижу) дома, и нельзя же все время читать и писать… Сначала я смотрел передачу (нашу, пермскую) о выставке художников Урала, Сибири и Дальнего Востока в Москве. Ее вела Агата Григорьевна Будрина. Были вмонтированы записи выступлений на заключительном обсуждении выставки. И один из искусствоведов, а затем и художник московский говорили о портретах писателя Виктора Астафьева как об одной из лучших в этом жанре работ за все последние годы. И хотя портрета на выставке не было (он путешествовал по заграницам), Агата Григорьевна вмонтировала его в передачу. Отличный портрет. Выключил телевизор. Неожиданно позвонила Светлана, племянница: „Смотрите ли? Там Астафьев…“ Включил, действительно, Виктор Петрович сидит — откинувшись в креслах и очень гладко говорит. А на следующий день по местному радио передача: „С чего начинается Родина“. Разговор о книге Виктора Астафьева „Последний поклон“. Немного непонятная передача. Был не разговор, а рассказ, чей — не сказали… Все это и побуждает меня написать вам. Человек я старый и так как привык всегда использовать в личных (хотя и не корыстных) целях всякое свое положение, то и использую сейчас это единственное положение старого человека, которое позволяет поворчать даже на знаменитости.

Виктор Петрович! Вы рискуете перестать походить на свой портрет. Не для этого вас писал Женя Широков. Портрет вас связывает и обязывает. Извольте походить на себя!

Вам нельзя сниматься откинувшись: видно брюшко. Вам нельзя позволять снимать себя снизу, с подбородка: лицо получается припухлое. Вы куда лучше (но не идеально) выглядите с наклоненной вперед головой (когда читали). Ближе к портрету.

Но возникает и общее сомнение: полезно ли вам вологодское масло? Не полезнее ли вам быковская картошка? Не надо ли вам посоветоваться с врачами, установить для себя режим питания и жизни? Подходят годы, когда надо, безусловно надо, заботиться о себе и держать себя в форме. Вам нельзя ни умереть, ни зажиреть. От вас человечество должно получить многое. Не следует расходовать свое сердце на обслуживание разжиревшего организма: на этом сердце быстро перетруждается, а оно нужно для другого. Знаю все ваши возражения, знаю, что вы можете раздраженно сказать, что он мешается не в свое дело! И все же пишу. Прошлое — сделанное — связывает и обязывает человека, не только и не сколько, конечно, портрет, на котором видны ваши бойцовские качества, в частности, уменье взвесить свои силы. Обязывает „Пастух и пастушка“.

Об этой повести мало пишут. Возможно, и замалчивают. Глубоко уверен, что она станет куда более известной в будущем и останется как художественное свидетельство нашего века в памяти народа. О „Последнем поклоне“ справедливо говорили, что произошел переход от автобиографических рассказов к большому, философского порядка, обобщению (об этом, последнем, не глубоко говорили). Еще большая сила художественного обобщения в энергической мысли, глубоко устремленной к человеку, в „Пастухе и пастушке“. И какой-то круг людей, может быть, не столь широкий, но важный для вас, художника, ждет от вас многого, ждет большего. Почему-то я уверен, что вы не исчерпали своих возможностей роста, хотя жду „Затесей“, жду еще более широких обобщений.

Правда, я на месте вашего Союза писателей поступал бы с такими людьми, как вы, — людьми одаренными от природы и показавшими, что они способны использовать свое дарование по-иному. Я бы прикреплял к каждому из вас двух-трех настоящих профессоров, обеспечивал бы вам на три-четыре года целковых по 500 из Литфонда (в месяц) и побуждал бы учиться. Античную культуру, историю своего народа, начиная с первобытных времен, историю философской, художественной и политической мысли надо постигнуть всем таким людям. Вот прикрепить бы вас к Арсению Владимировичу Гулыге, о книгах которого я вам говорил, кажется, чтобы он давал вам задание, что прочесть, и встречался бы с вами раз в четыре-пять месяцев, чтобы просто поговорить.

Общение с людьми высокой духовной культуры вам, человеку, вполне сложившемуся, никак не повредит, не порвет связи с землей, свежести ощущения природы не нарушит. Оно обогатит, разовьет художнический глаз. Способности этого глаза очень велики. Для всего этого надо держать себя в форме, быть к себе требовательным во всем. Ничего не сделаешь, талант — жестокий дар… Сегодня ночью я решил высказать вам все это. Вчера, 25 января, было семь лет со дня смерти Ирины. Обычно, я заранее напоминаю Сергею и зову его. А тут забыл. Он пришел сам, вспомнил мать и приемного отца — молодец! — и притащил бутылку хорошего коньяку. Пришла и Светлана. Вот мы и выпили, а ночью я,