Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

разволновался ужасно – вспоминал всю мою жизнь, молодость, любимые спектакли и плакал… И поклонницы мои плакали. А я смотрел на них и думал: Боже мой, как летит время! Вот эту я знаю уже 30 лет, а эту – 20, и какие они уже все старые, и какой же я-то старый…»[108]

Как относилась «прогрессивная общественность», парткомы и комитеты комсомола к проявлениям всеохватной любви к певцам Большого театра? В условиях культа личности одного человека, воспеваемого словно Бог, существование «культиков» личностей поменьше не возбранялось, тем более что у них был свой бог – Аполлон, что восседал на знаменитой квадриге. Любовь к Сталину, обожание Козловского, преклонение перед Лемешевым как-то гармонично сочетались, не мешая друг другу. Тут главное было не задавать глупых вопросов на предмет того, кто кого любит больше.

Иногда все же со страниц центральных газет штатные сатирики могли пожурить несознательных «сырих» за чрезмерное увлечение оперой или балетом. Большую известность получил фельетон Семена Нариньяни «У театрального подъезда», в котором высмеивалось безответственное поведение поклонниц Лемешева и Козловского. Имена самих кумиров в данном контексте упомянуты не были, но любому, даже малосведущему читателю было ясно, кто скрывается под псевдонимами Мантуан Мантуанович, Лоэнгрин Лоэнгринович и Берендей Берендеевич. Героиня фельетона Инна Завьялова не вышла на работу, прогуляв по причине того, что пошла на дневной спектакль «Риголетто» в Большом театре (вообще-то за прогул могли и посадить – времена были суровые, – но фельетон предполагает иронический тон изложения, ничего не поделаешь). За прогул ее поругали товарищи по работе, мама и папа. Через месяц девушка вновь прогуляла и все по той же причине – «Риголетто»! Она могла прогуливать и чаще, жаль, что кумиры ее пели раз или два в месяц и обчелся (голос берегли!).

Фельетонист создает портрет неистовой поклонницы:

«Музыкальные увлечения Инны Завьяловой были весьма своеобразны. Она покупала билеты только в один театр и всегда на одни и те же спектакли. Восемь раз она была на “Фаусте”, десять – на “Травиате”, двенадцать – на “Риголетто”. К концу года Инна входила в дом герцога Мантуанского, как в свой собственный. Ей все было здесь знакомо, от первой до последней ноты. Однако Инна зачастила на “Риголетто” не из-за музыки Верди, а из-за Мантуана Мантуановича. Этим интимным именем подруги Инны называли между собой артиста, который пел партию герцога в опере. Мы не собираемся говорить ничего плохого об этом артисте. Он хорошо держится на сцене, прекрасно поет и достоин всяческого уважения. К сожалению, у Инны это уважение приняло уродливые формы. Инна говорит о Мантуане Мантуановиче только ахами и вздохами. В театре она кричит не “браво”, а “брависсимо” и хлопает в ладоши до изнеможения. В конце спектакля капельдинеры обыкновенно выводят ее из зрительного зала самой последней, когда уже во всем театре потушен свет.

Инна обожает Мантуана Мантуановича, но ничему у него не учится. Мантуан Мантуанович трудолюбив, а Инна к своей работе относится весьма равнодушно. Каждая новая роль для него – это искание, каждый спектакль, пусть даже тридцатый, сороковой, вызывает у него настоящее творческое волнение. Это и понятно, ибо он любит искусство и преданно служит ему. А Инна в театре не видит ничего, кроме аплодисментов. Она кричит “брависсимо” и коллекционирует фотографии артиста. Инна вырезает их из газет и журналов, покупает у фотографов и билетерш, меняет. Фотографий у нее уже столько, что ими можно обвесить всю квартиру. Но Инна не развешивает их. Она боится воров.

– Вы знаете, – сказала нам член редколлегии стенгазеты “За каучук” инженер Каплинская, – эти фотографии коллекционируются наподобие почтовых марок. У Инны есть даже уникальные экземпляры. Например, Мантуан Мантуанович в зубоврачебном кресле. За этот снимок Инна отдала новое шелковое платье».

А тем временем за перевоспитание «сырихи» взялся комитет комсомола. И что с ней только не делали – отправили учиться в вечернюю школу, записали в литкружок, наконец, заставили подать заявление с просьбой принять в члены ВЛКСМ. Поначалу вроде исправилась, но как только начался новый сезон в Большом театре, она вновь пошла по кривой дорожке на любимое «Риголетто» с Мантуаном Мантуановичем, всех поклонниц которого Семен Нариньяни уподобляет религиозной организации:

«В театральном подъезде несколько сект. Одна утверждает, что самую высокую ноту среди теноров берет Мантуан Мантуанович, другая заявляет, что Лоэнгрин Лоэнгринович, а третья с пеной у рта доказывает, что лучший тенор – Берендей Берендеевич. Секты воюют между собой, интригуют, аплодируют одному артисту, шикают другому. Комсомольцы института установили, что члены этих сект дежурят не только в театральном подъезде. Они выставляют свои пикеты и у подъездов домов, где живут артисты, около кафе, где те бывают. “Одержимые” докучают не только артистам, они не обходят своим вниманием и членов их семей.

– Мы решили развести Мантуана Мантуановича с женой, – заявляет Инна. – Это был неудачный брак. Она его совсем не понимает.

– Да с чего вы это взяли?

– Так сказала нам лифтерша.

Инну и ее подруг вызвали в комсомольский комитет, предупредили. Но девушка и на этот раз не сделала для себя нужных выводов. Наоборот, в своем дневнике Инна с гордостью записала: “Пострадала за Мантуана Мантуановича. Получила по комсомольской линии строгий выговор с предупреждением”».

В конце концов, Инну уволили – на две недели она уехала в Ленинград, вслед за Мантуаном Мантуановичем, отправившимся петь в «Риголетто». Из комсомола ее погнали. Жанр советского фельетона предусматривал в конце и конкретные указующие выводы из ситуации. Здесь вывод был таков: «У Шаляпина тоже были поклонницы. В эту категорию театральных кликуш входили истеричные гимназистки, богатые бездельники и всякие прочие представители так называемой “золотой” молодежи. Но ведь сейчас другое время… А что если комсомольскому комитету Большого театра взять и собрать всех завсегдатаев театрального подъезда и объяснить им, что коллекционирование фотографий и калош никакого отношения к искусству не имеет, что это самая настоящая блажь, достойная истеричных гимназисток, а не советских девушек. А докладчиком на это собеседование следовало бы пригласить такого авторитетного в театре человека, как Мантуан Мантуанович. Кто-кто, а ведь он испытывает больше всего неудобств от чрезмерного “обожания” со стороны секты “одержимых”».

Фельетон был опубликован в 1951 году в «Правде», и ряд фактов в нем явно укладывается в биографическую канву Лемешева – развод с Масленниковой и поездки в Ленинград, где он познакомился с Кудрявцевой, на которой вскоре и женился. Но вряд ли Сергей Яковлевич стал бы выступать на комсомольском собрании, укоряя «сырих» за навязчивость, вот если бы это были поклонницы Ивана Семеновича… Но его биографии фельетонист коснулся уже в следующем своем сочинении,