Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

отделениях милиции. Побеждали лемешистки. Во-первых, их было больше, ибо Лемешев обладал широчайшей популярностью именно у простого народа, так как не гнушался песнями советских композиторов («Помнишь мама моя, как девчонку чужую», «Пшеница золотая» и т. д.). Если Козловский отказался сниматься в «Музыкальной истории» в 1940 году, предложив перенести съемки в Москву по причине якобы своей занятости, то Лемешев с радостью поехал в Ленинград, сыграв самую известную свою роль, оставшуюся в памяти советского народа. Во время войны в кинотеатрах зрители вставали, когда на экране появлялся Сергей Яковлевич в роли шофера Петьки Говоркова. Все-таки кино было самым главным из искусств. Во-вторых, лемешистки были более агрессивны, по той причине, которую озвучил главврач психбольницы: особое влияние голоса Лемешева на некоторые специфические особенности женского организма (голос Козловского также приводил женщин к оргазму, но не такому эмоциональному).

Противоборство фанатов, конечно, отмечалось и в прежние годы, но как-то обходилось без боевых действий. Например, в середине 1920-х годов публика очень любила тенора Сергея Петровича Юдина[107], замечательного человека и обаятельного артиста. «Мало того, – пишет Покровский, – что аплодисментами встречался каждый его выход на сцену, что ему кричали: “Ю-ю-юдин!” и швыряли в него цветы, которые он, как жонглер, должен был ловить на лету, важно было после спектакля проводить его в Газетный переулок, где он жил. Шли за ним толпой, но “асы” ухитрялись вести его под руки. Напряженное лицо артиста вдруг озарялось приветливой улыбкой, он здоровался с одиноко стоящим на другой стороне улицы Андреем Павловичем Петровским – солидным режиссером, ставившим спектакли в Большом театре. Но остановиться нельзя, строгая стихия восторгов вела артиста к подъезду, на котором разными карандашами и почерками написано: “Юдин – душка!” Пусть “выкусят” поклонники “Лешки”! – так презрительно назывался тенор Александр Иванович Алексеев, успешно работавший тогда в Большом театре и, естественно, имевший свою группу почитателей. К искусству оперы это не имело отношения, это был психический “выверт”, который постепенно отмер». Оказалось, что не отмер.

Гипертрофированное значение Лемешева и Козловского в жизни советских женщин – разговор особый. Большевики в 1917 году не только освободили прекрасную половину человечества от векового рабства, но и наделили ее почетным правом на тяжелый труд в шахте, в кабине машиниста паровоза или строительного крана. Я уже не говорю о невыносимом труде колхозниц, пахавших за трудодни. Все это определенным образом отразилось на восприятии замученными женщинами окружающей соцдействительности, заставляя их относиться к звучащему из репродуктора голосу тенора как своеобразному проявлению мужского начала в условиях постоянной нехватки сильного пола по причине войн, рытья каналов и ГУЛАГа. Не забудем и о массовости советского искусства, когда по одной-единственной радиоволне передавали десятилетиями одних и тех же певцов. Вот потому-то в Большом театре во время исполнения оперы «Евгений Онегин», после убийства Ленского, лемешистки обливались горючими слезами, а затем и вовсе покидали зрительный зал: смотреть-то больше некого!

Соседи Сергея Яковлевича по дому жаловались – ни пройти ни проехать. «Помню, у нас в подъезде – привычная толпа поклонниц Лемешева, жаждущих, после очередного оперного спектакля, преподнести кумиру цветы или записку. Порой они часами ожидали его во дворе под дождем и снегом и в подъезд заходили просушиться. Столько почитательниц не имел никто, хотя они были у всех и всегда. В мои танцевальные годы, конечно, и за мной ходило много поклонниц и поклонников. Некоторые из моих поклонниц стали мне близкими друзьями, например Неля Носова, Муся Мульяш. Когда я закончила танцевать, Неля перешла в группу поклонников Плисецкой. Вообще, у Майи их было чуть ли не столько же, сколько у Лемешева. И многие тоже сделались ее друзьями, как и друзьями ее матери Ра и моего брата Александра. Вспоминаю Шуру Ройтберг, отца и сына Головицеров, Юру Пронина. Неля и Юра представляли Майю на похоронах Ра. Не так давно дошла до меня весть, что Шура Ройтберг оказалась среди жертв взрыва в подземном переходе под площадью Пушкина в Москве, неподалеку от нашего дома на Тверской». Эти строки написаны Суламифью Мессерер в Лондоне. Упоминание о взрыве в переходе, случившемся в 1997 году, возвращает нас уже к нашей «светлой» действительности.

Для нас в этой цитате важно одно обстоятельство – переход поклонниц от одного кумира к другому. Это тоже специфика повседневной жизни и артистов, и их фанатов. Но более свойственна она не певцам, чьи поклонники не изменяют им и после окончания карьеры, а солистам балета. Если балетные поклонники перемещались от подъезда прежнего кумира к дому, где жил их новый идол (словно переходящее Красное знамя за победу в соцсоревновании), то болельщики оперных звезд, сопровождая их по жизни, ездили за ними по городам и весям, сохраняя преданность до гроба в буквальном смысле и навещая могилу на Новодевичьем, пока есть силы нести любимые цветочки певца к его памятнику. Когда Иван Семенович Козловский, оставшийся без жены и состарившийся, одиноко доживал свой век (93 года!) в Брюсовом переулке, то именно старушки-«сырихи» трогательно помогали ему в быту, ходили за кефиром, выводили гулять. А сколько их пришло на прощание с певцом в Большой театр, словно фестиваль пенсионеров.

Изучив за долгие десятилетия творчество любимого солиста до тонкостей, видя его насквозь, поклонницы готовы были протянуть ему руку помощи в трудную минуту и на сцене. Здесь они выступали уже в качестве психологов, зная, в какой момент следует кричать «браво» и хлопать, дабы не дать остальному зрительному залу почувствовать, что певец сегодня не в форме, заглушить невзятую им высокую ноту. Когда Лемешев в 1950-х годах пел уже сложную для него высокую партию Фра-Дьяволо, не всегда справляясь с верхними нотами, то нужно было «смотреть не на сцену, а в зал: в каком напряжении были его поклонницы, готовые кинуться ему на помощь в любую секунду! Они знали все его мизансцены, все опасные места в ариях и, если чувствовали его неуверенность в подходе к верхним нотам, начинали заранее кричать “браво!”, закрывая его на всякий случай, если он сорвется. Им нужно было, чтобы он выходил на сцену, этот изумительный артист, они его обожали и, как могли, поддерживали в нем уже угасавшую веру в свои силы, старались продлить его творческую жизнь», – припоминала Вишневская. Ей же он в эти годы признавался, что чувствует приближающуюся старость даже не в собственном отражении в зеркале, а смотря на своих поклонниц: «Я недавно поехал в провинцию на концерт, ну и они, конечно, за мною. А после концерта пришли ко мне в гостиницу, принесли с собой проигрыватель и нашу с вами пластинку. Какая замечательная получилась запись! Весь вечер много раз мы ее слушали, и я