Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

на обширном участке площадью 200 соток была выстроена вилла, она так и называется – «Валерия» (так и обозначено на медной табличке). Вознеслась не дача, а дворец, что может подтвердить каждый, побывавший в этих благословенных местах. Впечатляющие апартаменты, огромные комнаты, обставленные с шиком, пространные холлы, освещаемые дневным светом, зал для выступлений на полсотни человек – все это по индивидуальному проекту было предусмотрено местными зодчими, среди которых возникло чуть ли не соревнование за право угодить народной артистке СССР. На даче, утопающей в зелени и цветах, она прожила два десятка лет, принимая бывших коллег по театру – Ивана Козловского, Галину Уланову и других, устраивая камерные вечера. Имя второго мужа певицы давно уже позабыто, зато осталось его прозвище – Барсик. Некоторые берут на себя смелость утверждать, что Барсиком певица звала также и Иосифа Виссарионовича, якобы приблизившего к себе пышнотелую вокалистку еще в 1930-х годах и в благодарность за ее высокое искусство подарившего ей землю в Сочи. Но мы в это не верим.

О курьезных обстоятельствах окончания карьеры Валерии Барсовой (она же Калерия Владимирова) в Большом театре мы уже узнали, а вот как она рассказывала о начале своего творческого пути: «Я была молода, носила две длинных косы и была очень скромно одета, пела только классическую музыку. В таком виде, с таким репертуаром явилась я в “Летучую мышь” (кабаре. – А. В.) с предложением своих скромных артистических сил. Но как это ни странно, я была принята в состав труппы на высокий, по тем временам, оклад 75 рублей. Вспоминаю, как велика была моя радость, когда я вышла из театра. Я подошла к извозчику и, не торгуясь, за 20 копеек торжественно поехала домой с договором в кармане. Так началась моя жизнь в трех лицах. Утром я была городской учительницей и торопилась в школу, где занятия продолжались от 9 до 11 часов. В 12 часов дня я обращалась в артистку и спешила на репетицию. В 4 часа дня я сама становилась ученицей консерватории, а в 10 вечера – я вновь артистка “Летучей мыши”. Эта жизнь в столь разнообразных личинах была чревата всякими неожиданностями. Вспоминаю, что, когда в одной из газет была напечатана рецензия о выступлении певицы Барсовой из “Летучей мыши”, на вопрос моих многих товарищей – преподавателей школы: “не родственница ли вам эта Барсова?” – пришлось ответить: “да”, – ибо я не могла сказать, что рецензия написана обо мне, так как прекрасно понимала, что меня, артистку “Летучей мыши”, ни на минуту не оставили бы преподавателем школы. Выступая за вечер в четырех-пяти ролях, перевоплощаясь из размашистой малявинской бабы в изящную фарфоровую маркизу, из юного пажа – в пышную московскую купчиху, я начала постигать технику актерского мастерства, научилась остро схватывать типичное, характерное. Наконец, весной 1917 года я решилась попробовать свои силы в качестве оперной певицы. По конкурсу меня приняли в Оперный театр Зимина». В Большой театр певица поступила в 1920 году.

Барсова подолгу жила на вилле, слыла довольно общительным человеком, ее часто можно было встретить на променаде по набережной Сочи. В 1960 году, при Хрущёве, обедневшая певица, уровень жизни которой заметно снизился, продала половину дачи. Оставшуюся же часть она завещала городу, который после ее смерти в 1967 году устроил здесь художественную школу. Сегодня это местная достопримечательность.

Глава девятая

Веник вместо букета: Кто орет с галерки. Поклонники и таланты

Веник в подарок – Юрий Нагибин, профессиональный лемешист – «Протырка» как способ пройти без билета – Это не лечится – «Лемешиада» – «Сырихи» в вечном поиске – Всё для кумира – Козловитянки, козловистки, они же козлихи – Душечка тенор – Когда съедают балетные туфли – Чем отличаются оперные фанатки от балетных – Мантуан Мантуанович, Лоэнгрин Лоэнгринович и Берендей Берендеевич – «Ты жива еще, моя старушка?» – «Майя Михайловна приползла!» – Что такое «кидон» – Для чего сдают бутылки – «Браво, Максимова!» – Девятая колонна Большого театра – Будильник как музыкальный инструмент – Как Веденецкий гость спихнул Индийского – Когда клянчат аплодисменты – «Шаляпинские» цены – Барышники и спекулянты – Билетная мафия – Зачем «запирают» кресла – «Кто это такой был, толстый, в красном платье?» – «Если народ не пойдет, то его уже ничем не остановишь!»

Тенор – это физический недостаток.

Федор Шаляпин

Приятно ли участникам спектакля получить от зрителей вместо букета цветов веник – не тот, березовый, который берут в баню, а другой, коим выметают сор из избы? Если веник используется в качестве реквизита, случайно забытого артистом перед выходом на сцену, то это еще куда ни шло[102]. А вот если веник, да еще перевязанный красной ленточкой с указанием фамилии режиссера, поставившего оперу, бросают с галерки – такое не забывается. Да, уважаемый читатель, чем только не кидались зрители в Большом театре, но тот веник остался в истории (его бы в театральный музей, на самое почетное место – в назидание потомкам). Это знаменательное событие произошло на премьере «Кармен» в 1982 году. Неизвестный зритель метился в Георгия Ансимова – постановщика оперы, но попал, говорят, в артиста миманса. Старожилы труппы связали произошедшее с реакцией лемешисток на книгу Ансимова «Режиссер в музыкальном театре», в которой он якобы «без должного поклонения» написал о Сергее Яковлевиче Лемешеве. А ведь могло бы быть еще хуже – догадайся эти самые лемешистки подкараулить Ансимова у служебного 16-го подъезда и отхлестать его этим самым веником. И поминай, как звали.

В скандал с книгой Ансимова зачем-то ввязался Юрий Нагибин, решивший таким образом влиться в ряды экзальтированных лемешисток. Хотя его справедливо назвать лемешистом, беззаветно влюбленным в своего кумира лет с двенадцати. Влюбленным до такой степени, что Нагибин, уже став известным писателем и соседом Лемешева по дому (жили в соседних подъездах на улице Горького), так и не решился с ним познакомиться, хотя встречал его во дворе частенько, лишь раскланиваясь. Однажды, еще мальчонкой, придя с отцом на «Севильского цирюльника», Нагибин оказался настолько очарован Лемешевым-Альмавивой, что удивительный и теплый голос певца не только проник в душу маленького Юры, но и вытеснил ее, сам превратившись в «нежную, легкую, радостную душу».

С того дня для Юрия Марковича началась «опасная, упоительная жизнь: ходить на “протырку” в Большой театр и, главное, в его филиал, где контроль не отличался такой строгостью». Писатель вспоминал: «Вначале мы – я и мои друзья, тоже поголовно влюбившиеся в Лемешева, – ходили лишь на утренники, но уже лет с четырнадцати – хотя отнюдь не акселераты, дети голодных лет России, мы выглядели старше своих лет – стали