Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

тишина и покой, а главное – все это в отрыве от зрителей, набивающихся сначала на галерку, а затем уж в тесные электрички, чтобы доехать на свои заветные шесть соток. Привыкшие жить табором артисты и музыканты Большого театра в выходные дни плавно перемещались в созданные опять же по социальному признаку дачные поселки – Николину Гору, Манихино, Валентиновку, Новый Иерусалим, где проживала привилегированная прослойка советского общества. Этакий рабоче-крестьянский Голливуд для новоявленного дворянства, имеющий бесконечное число клонов. Один из самых известных – поселок Снегири, прелестное заповедное место в Истринском районе Московской области, еще до 1917 года нареченное «русской Швейцарией» и популярное у самодержавной аристократии. Царский академик Алексей Щусев именно здесь (а не, к примеру, в Расторгуеве или Щербинке) мечтал устроить роскошный подмосковный курорт. Не для всех, конечно (попробуй пусти сюда простой народ – ведь все затопчут!), а для избранных.

Так в итоге и вышло – в Снегирях устроили дачное товарищество «Мастера искусств». Началось это еще в 1930-е годы, когда солистам Большого театра выделили обширные участки – кому гектар, а кому и два. Живи не хочу! О красоте здешних прелестных сосново-березовых мест простой зритель Большого театра может судить хотя бы по фильму «Пес Барбос и необычный кросс», снимавшемуся в окрестностях поселка. Если не заострять внимание на бегающих по экрану алкоголиков-браконьеров Никулина, Вицина и Моргунова, то можно увидеть всю здешнюю среднерусскую красоту, утверждающую нас в том, что даже реалистические пейзажи Левитана и Шишкина (а тем более декорации Федоровского) не способны передать всю глубину нашей любви к родине, особливо когда эта любовь культивируется за высоким дачным забором зеленого цвета (именно в такой цвет красили в СССР номенклатурные заборы).

Понаблюдаем и мы – глазами пытливой мемуаристки – за повседневной жизнью членов товарищества: «Снегири. Утро, и не серебряное, а по-октябрьски серое, с мокрой землей, с нависшим дождем. У Рейзена камин из какого-то необыкновенного камня, гобелены, панно. И у всех других “мастеров искусств” (так называют наш поселок) – такие же роскошные прихоти – у кого какие. И у всех почти авто, немецкие овчарки. В качестве таких же “мастеров” привольного и покойного отдыха примкнули к поселку именитые профессора медицины – Фромгольд, Фронштейн, Герцен, Фельдман. Балованные, оранжерейные дети их (у большинства) ни в чем не знают отказа. И тут же, у ворот одного из сильных мира сего, вижу вчера в сумерках: стоят над лужицей в неописуемо-фантастических лохмотьях два мальчика – один лет шести, другой лет трех. Босиком, несмотря на очень холодный вечер. (Все мастера искусств и их прогенитура в драповых пальто, в калошах.) Оба малыша тощие заморыши, но лица милые, кроткие. В руках какие-то непонятные железки, связанные бечевкой. Пристально вглядываются в лужу, в зеркале которой проплывают клочки облаков, красноватых от последних лучей догорающей зари.

Спрашиваю:

– Что вы тут делаете?

– Птичек будем ловить.

– Где же они?

Старший таинственно указывает на лужицу, в глубине которой пролетают отражения запоздалых ворон.

– Где же вы живете?

– Вот здесь, – мотнул головой на одну из торжественных вилл, – папка сторож.

Дача театрального “мастера искусств” с крупным именем. Там есть кроме “мастера”, очень, правда, занятого, пожилая, ничем не занятая жена и у них двадцатилетний сын. Почему она не видит, почему может выносить рядом с собой эти жалкие отрепья, эту босоногость детей своего сторожа. Что случилось с ней, откуда эта слепота и жестокосердие? По виду это обыкновенная, туповатая женщина, но совсем не злая, скорее добродушная… И все они – мастера и мастерицы искусств – почему из года в год могут выносить рядом со своими палаццо полуразвалившуюся хибарку, где живет бухгалтер их конторы (Екатерина Андреевна Дорина). Время от времени она говорит на собраниях о том, что у нее дует из-под пола, что дымит печь, что картофель в большие морозы этой зимы промерз насквозь в комнатушке, где она спит. В ответ кое-кто сентиментально жалеет, кое-кто обещает (ложно) предпринять меры, но большинство отмалчиваются. А ведь большинство не злые люди и не все поголовно скряги».

Так писала в дневнике поэтесса и переводчица Варвара Малахиева-Мирович 15 июня 1940 года. Свидетельство интересное и оставлено нам современницей Чехова и Льва Толстого, у которого она еще и успела взять перед смертью интервью в Ясной Поляне – а следовательно, имела представление об уровне жизни мастеров искусств подлинных и мнимых и могла сравнивать божий дар с яичницей. Обозначенный контраст повседневной жизни, конечно, очевиден и со всей ясностью иллюстрирует кастовость советского общества, в котором деятелям культуры было отведено весьма определенное место по культурному обслуживанию сначала власти, а потом уже измученного ею населения. А бухгалтер и сторож дачного товарищества из другой касты, потому и живут в нищете (и еще долго будут жить так). Но и эта каста из обслуги, только другой, обхаживающей как раз самих артистов.

Примечательно, что Шаляпин как-то не стремился проводить досуг с коллегами по театру, предпочитая отдыхать на даче во Владимирской губернии с близкими ему по духу друзьями-художниками, дача была большая, с тремя десятинами земли в придачу: «Втроем строили мы этот деревенский мой дом. Валентин Серов, Константин Коровин и я. Рисовали, планировали, наблюдали, украшали. Был архитектор, некий Мазырин (автор Мавританского замка на Воздвиженке, помните? – А. В.). А плотником был всеобщий наш любимец, крестьянин той же Владимирской губернии – Чесноков. И дом же был выстроен! Смешной, по-моему, несуразный какой-то, но уютный, приятный; а благодаря добросовестным лесоторговцам срублен был – точно скован из сосны, как из красного дерева». Приезжал на дачу и Горький, разглагольствовавший о том, как плохо убивать животных для еды – кур, коров, свиней, правда, от вкусного обеда не отказывался.

В советское время с пиломатериалами и прочими строительными аксессуарами было сложнее. Ростропович с Вишневской, к примеру, для своей жуковской дачи все тащили из-за границы, даже крышу из Голландии привезли, не говоря уже о немецкой краске, которая почему-то отказывалась выцветать на солнце из года в год. Наша, отечественная краска превращалась из синей в голубую всего за одно лето, а вот импортная была как новая пять лет кряду. А еще у них на даче было два холодильника – проговаривается Галина Павловна в мемуарах. Даже странно такое читать: во-первых, нескромно, ибо даже в 1960-е годы не у всех москвичей в квартирах стояли холодильники (если, конечно, они не пели и не танцевали в Большом театре). А во-вторых, это где же столько продуктов взять, чтобы наполнить ими не один, а два холодильника? Тем более что Александр Солженицын, поселившийся в гостевом домике на даче у Вишневской и