Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Глава 3

Хочу все – сам!

Немного передохнув и освоившись на новом месте, я начал действовать. И прежде всего, поспешил навестить двоюродного своего брата – Юрия Трифонова – молодого преуспевающего прозаика. Об успехах Юры я узнал еще в Сибири, в экспедиции, из московских газет. Нам доставлял их в тайгу почтовый Ан, – тот самый, в котором я чуть было не загнулся, не кончился в полете. Однажды мне попалась заметка о том, что писатель Ю.В. Трифонов удостоен Государственной премии за роман о студенческой молодежи. И я подумал тогда – со смешанным чувством восхищения и легкой зависти: братишка не теряет времени даром! Он всегда жил правильно. Ему ничто не смогло помешать – ни террор, ни распад семьи, ни гибель наших стариков…

Наши семьи рухнули одновременно, в разгар ежовщины, в 1937 году. Юрин отец Валентин Евгеньевич Трифонов – мой дядя – был расстрелян, мать сослана в Карагандинские женские лагеря, а дети (Юра и сестра его Таня) все последующие годы жили у бабушки, Татьяны Славатинской – старой подпольщицы, революционерки, которую, как это ни удивительно, террор не затронул, а время щадило долго. В предвоенные годы я (тогда уже проживавший у матери) постоянно общался с ними. Но затем дороги наши разошлись. С началом войны семейство Славатинских эвакуировалось – отбыло в Среднюю Азию, – а я оказался в тюрьме.

После этого в судьбе моей было много всякого. Был фронт и последующие сложности, блатная жизнь и новые тюремные кошмары. И голодовки, и цинга, и заполярные этапы. И жесточайшая, затяжная резня, вспыхнувшая среди блатных и охватившая затем все лагеря России; резня, в которой я был вынужден вопреки желанию участвовать долгие годы. И было начало вольной моей жизни, также, в общем-то, не принесшее мне облегчения, исполненное новых горестей и хлопот.

А братишка все это время спокойно учился, постигал премудрости, упорно писал. Не торопясь шел к заветной цели. И вот достиг ее наконец!

Юра был на гребне, в расцвете – это чувствовалось по всему. Он жил в новом, недавно отстроенном «писательском» доме, имел свою машину, «победу». И успел уже обзавестись семьей; был женат на Ниночке Н. – известной оперной певице.

– Ой, как у вас голоса похожи! – сказала, всплеснув руками, Ниночка. – Та же манера говорить… Да и жесты… Но характеры – это заметно – разные. Что ж, мальчики, выпьем за вашу встречу!

Мы выпили. И потом – еще. И после третьего захода Юра заставил меня рассказать о себе. Рассказ был долгий. И когда он кончился, Юра заметил, задумчиво надув толстые свои губы, вертя в пальцах рюмку:

– Какой сюжет! Какая благодатная тема! Да ведь из этого можно сделать грандиозный роман.

– Ну уж и грандиозный, – усомнился я, – приключения, блатные авантюры – что в этом серьезного? Развлекательное чтиво… Почти что – сказочка…

– Чудак, – усмехнулся Юра, по-прежнему играя рюмкой (рюмка была граненая, тончайшая, таящая в себе певучий хрустальный звон; впервые за много лет я ужинал среди крахмальных салфеток и хрусталя). – Чудак, ей-богу. Да ведь эти авантюры – твоя жизнь. Реальная, доподлинная – не высосанная из пальца! Такое «чтиво», такие «сказочки» обычно рождаются в кабинетах. Писатели творят их в муках; изощряются, изобретают ходы… А тут ничего не надо изобретать, только рассказывай. Рассказывай правду. Без фокусов, без литературных штучек. Куперу и Стивенсону, к примеру, без этих самых штучек обойтись было нельзя. У тебя же перед ними великое преимущество. Так пользуйся этим. Эх, мне бы такой материал.

И он со стуком поставил рюмку. Придвинул мою. И наполнил их обе разом, из пузатого, влажно поблескивающего графинчика.

– Не знаю, – пробормотал я со вздохом, – ох, не знаю…

Мне все время казалось, что он говорит со мною не всерьез – попросту успокаивает меня, тешит… В конце концов, что стоит ему – удачливому, добившемуся всех благ – подбодрить заблудшего кузена? Только потом осознал я его правоту, понял, в чем мое назначение. Только потом, спустя годы. А в ту пору я был еще зелен и глуп – эдакий самолюбивый простак! И я не знал еще прозы, не дозрел до нее… И сильно мне мешал этот хрусталь – весь этот блистающий парадный антураж.

– Не знаю, старик. – Я выпил. Крякнул. И утерся ладонью. – Ты, в общем-то, толкуешь о биографии… Но ведь это – еще не литература. Не настоящая литература. О себе каждый может…

– Ну, во-первых, не каждый, – возразил он, – а во-вторых, большая литература, «настоящая», как ты сказал, она почти всегда создавалась на биографическом материале. Все, в конечном итоге, пишут о себе, о том, что они видели, что твердо знают. Знают по личному опыту! Кто таков, скажем, Печорин? Гарнизонный кавказский офицер – такой же, в принципе, как и сам Лермонтов… Толстой знал салонную жизнь и войну, и об этом писал. Изображать уральских золотоискателей он никогда не стал бы, точно так же, как и Мамин-Сибиряк, бытописатель Урала, – человек простой, провинциальный, бедный – не рискнул бы описывать семейство графов Ростовых. Понимаешь? Вот то-то. А ты – биография! Это, брат, великая вещь. Она определяет все.

– Но есть ведь и другие примеры, – сказал я.

– Я говорю – о настоящих, – перебил меня Юра. И, опорожнив рюмку, хрустнул огурчиком.

– Во всяком случае, – помолчав, продолжил я, – обо всем этом пока еще рано думать; я не романист. Я поэт. Поэт, так сказать, чистой воды.

– Ну, правильно, – покивал Юра. – Поэт – а как же иначе?! Ты ведь только начинаешь… Таким путем идут, в принципе, все.

– Начинаю, – натужно выговорил я. – А не поздно ли? Знаешь, как бывает: пришел на вокзал, а поезд-то уже отбыл… В моем возрасте полагается быть зрелым мастером. Тот же Лермонтов, к примеру, в эти годы уже кончал…

– Ну а Тютчев, Анненков, Крылов? – прищурился Юра. – Или Уитмен. Или Анакреонт – был такой античный лирик. Все они пришли в литературу не мальчиками, далеко нет! И вообще, суть не в том… Конечно, ты малость запоздал. Но ведь в нашем деле главное не когда, а – как…

– Если бы точно знать – как? – вздохнул я.

– Вот тут-то как раз и нужна профессиональная среда, – поднял палец Юра, – творческие контакты, общение с мастерами. Потолкаешься среди них – многое поймешь. – И, снова потянувшись к графину, возгласил: – Давай-ка за контакты… И вообще – за твой приезд: это ты, во всяком случае, сделал вовремя.

– Нелегально – учти, – сказал я, – нелегально…

– А-а-а, плевать, – отмахнулся Юра. – Ты только