Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Наташа, подойдя, сказала:

– Чего нам думать? Когда вернется – тогда вернется… Плевать! – Она скользнула пальцами по моей шевелюре. – Сейчас мы, во всяком случае, одни.

И легко – как-то мягко, по-кошачьи – уселась на край стола.

Она была в коротком халатике, без чулок; вся свежая, пахнущая молодостью. Я посмотрел на ее колено – круглое, блестящее, облитое крепким ровным загаром… И отложил карандаш.

– Ты, может, занят? – спросила она. – Я тебе не мешаю?

– Нет, милая, – ответил я поспешно. – Наоборот! И положил на колено ей руку. Вернее – не на колено, а выше… В том месте, где рука теперь лежала, как раз кончалась область загара, а дальше открывалась чистейшая, незапятнанная, прохладная белизна…

Она завозилась, устраиваясь поудобнее. Отодвинула бумаги. И оттуда, из-под них, выглянула вдруг ребристая рукоятка ножа.

– Ого! – удивилась она. И медленно, опасливо вытащила широкий, чуть изогнутый финский нож. – Оружие!

– Да какое оружие, – поморщился я. – Так, финячок, игрушка… Старая память…

– Откуда это у тебя?

– С Севера.

Я осторожно отобрал у Наташи ножик (кривое лезвие его коротко вспыхнуло синеватым холодным огнем) и небрежно бросил в ящик стола.

– Но для чего ты его держишь здесь? – спросила она.

– Просто так, карандаши точить…

– А ты пишешь только карандашами?

– Да. Как видишь.

– А почему не пером – как все прочие?

– Ну что ты заладила: зачем да почему? – Я поднялся и привлек ее к себе, и снова – от запаха ее кожи, от ее тепла, – как бы хмелея, чувствуя знакомое головокружение. – Прямо, как в деревенском клубе – вечер вопросов и ответов… Поговорим о чем-нибудь другом! И… Давай-ка пересядем. – Я оглянулся на диван. – Здесь же – неудобно… Пойдем туда!

– Нет, нет. – Она опустила голову, затрясла подбородком. – Не надо. Лучше – здесь.

– Но почему? Почему?

– Ну вот, ты тоже – заладил, – сказала Наташа, передразнивая меня, – как в деревенском клубе… – Она подняла смеющееся, смущенное, густо зардевшееся лицо. – Поговорим-ка о другом…

– Все же я не понимаю, – пробормотал я досадливо. И осекся. Вспомнил: «Смотри, не испорть девочку!» И сказал пересохшими губами: – Впрочем, ладно, как хочешь… Раз ты такая пугливая… Давай, черт возьми, о другом! Так даже лучше.

– Вовсе я не пугливая, – сейчас же отозвалась Наташа.

Во все время этого разговора она сидела на краешке стола, теперь слезла. Оправила халатик. Перебросила через плечо косу. И затем – искоса, исподлобья глядя на меня:

– Ты, что ли, обиделся?

– Да нет, не то чтобы… – замялся я, – так, вообще…

– Обиделся, – низким медленным голосом проговорила Наташа. – Я же вижу!

И отступя к дивану – уселась там. Подобрала ноги. Вздохнула коротко.

– Я не боюсь… Но – зачем спешить? Все ведь у нас впереди, правда?

– Что ж, правда, – проговорил я, задыхаясь. – Конечно… Спешить зачем?

И, тяжело ступая, пошел на нее.

Я что-то еще говорил, лопотал невнятно, но уже не соображал – что, и не слышал себя, оглушаемый тугими, неровными толчками сердца. И я не видел уже ничего – только цветастый, распахнутый на груди Наташин халатик. И круглые, медоватого цвета ее колени – обнаженные, сжатые, ждущие…

И в тот момент, когда я приблизился к ним, склонился над ними, – откуда-то издалека, снаружи, с лестничной площадки, донесся гул и железный дребезг. Наташа встрепенулась, напряглась.

Спустя секунду там – на площадке – резко щелкнула дверца лифта, затопали шаги.

– Папа! – воскликнула она шепотом. – Пусти! – И, оттолкнув меня, вскочила стремительно; ее словно сдуло ветром… И – все! Я остался один.

* * *

Я начал эту главу, желая как бы воскресить мою первую, настоящую любовь, – невольно стремясь докричаться до нее, вернуть ее, позвать обратно… И вот – дозвался. Вернул.

А теперь, признаться, как-то даже и сам не рад.

Воскресли, ожили не одни лишь лирические, радостные картины, нет – вместе с ними вернулась и боль, и печаль…

Мы часто забываем о том, как сильна и трагична власть воспоминаний! Прошлое, – даже преобразованное, измененное временем, – все равно ведь неподвластно нам. Иногда наша память, воскреснув, напоминает джина, выпущенного из бутылки; джина, который только и умеет, что отворять призрачные дворцы или разрушать все до самого основания.

Глава 5

Визит

Поэт Василий Казин появился у меня спустя неделю. Это был маленький, плотный, весьма энергичный и подвижный – несмотря на возраст – человек.

Держался он вольно, по-простецки, говорил с добродушным юморком.

– Эге, вот ты стал какой! – заметил он, снимая пальто. – А ведь я тебя помню совсем пустяковым… – И он раздвинул пальцы и показал: – Эдаким вот – с вершок.

Я пригласил долгожданного гостя к столу. К приходу его мы с матерью приготовились загодя; она прибралась в комнате, принесла необходимую посуду, а я – на последние сибирские свои сбережения – купил вина и водки. Мы уселись – и я потянулся к бутылке. Казин сейчас же сказал, подняв предупредительным жестом ладонь:

– Нет-нет! – Широкое крестьянское лицо его сморщилось лукаво. – Нельзя, не потребляю. Я, голубчик, свою норму давно уже выполнил… Выпил свою цистерну… Вот чайку – это да! С превеликим моим удовольствием.

И, приняв в руки горячий, повитый паром стакан, – вздохнул:

– Не пью – жаль. А когда-то… С друзьями, с твоим отцом – хо-го! Хотя он-то, правда, особым пристрастьем не отличался, слишком уж был, я бы сказал, суров. Баловался довольно редко… Но вот зато с Сережей Есениным, с Пашей Васильевым, с теми – да! И как еще! Эх, да что. Было время, было, – попили, пошумели.

Я, очевидно, напомнил ему молодость, он как-то вдруг размяк и увлекся… И долго – с умилением, с влажным отблеском глаз – вспоминал минувшие годы и старых товарищей, шумные сборища, пирушки, споры.

Затем он попросил меня показать стихи.

Я несмело вручил ему пачку рукописных листов. И он – расчистив место на столе – склонился над ними. И какое-то время листал страницы, иногда над чем-то задумывался, возвращался к прочитанному и что-то подчеркивал, отмечал. И задумывался снова.

Я сидел, притихнув и почти не дыша. В этот самый момент – я сознавал это, чувствовал – решалась моя поэтическая судьба; шел как бы первый профессиональный экзамен. Ах, как я хотел его выдержать! И как я боялся – глядя на склоненное это лицо, вдруг ставшее отчужденным и властным, – боялся увидеть там выражение скуки и разочарования, тень неловкого замешательства, небрежную, скептическую складку у губ!

Но нет – все вроде бы обошлось… Он погодя сказал мне, улыбаясь:

– Неплохо, да…