Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Наука блатного скоморошества основана – так же, как и в Средние века, – на простом расчете: «плетью обуха не перешибешь». С полицейской силой (а сила эта мощна!) лучше всего бороться хитростью. Поэтому на допросах нельзя – по правилам игры – выглядеть героем; нет, наоборот! Ты должен быть ничтожным, смешным, исполненным угодливой суетливости… Если тебя спрашивают о чем-то – говори как можно больше (только – не правду!), называй любые имена (разумеется, за исключением истинных!), если же тебя начинают бить – падай, не дожидаясь второго удара. Вопи, закатывай глаза, размазывай по полу сопли и слезы, имитируй истерику и обморок, словом – играй!

Я знал эту науку неплохо; в былые годы она не раз меня выручала. Но сейчас я уже не мог, не в силах был вести старую игру. Я устал. Мне все надоело. Да к тому же и оснований для такой комедии теперь не было никаких…

– Вы – как бараны, – сказал я, – уперлись лбом в одно… И никак вас не своротишь… Где нож, да где нож? А откуда я знаю – где? Не знаю! Не имею ни малейшего понятия!

– Но все же, он – был? – стремительно спросил, подаваясь ко мне, Прудков. – Хранился? В ящике стола – ведь так?

– А какое это имеет значение? – проговорил я, ссутулясь, стиснув руки в коленях. – Его же ведь нету! И вообще, почему вы на этом так настаиваете? Откуда у вас, черт побери, уверенность, что он действительно – был, что все это – точно?

– Ну как же, – отозвался Прудков, – как же! – И, шевельнувшись в полумраке, поднял руку – потрогал усы. – Поступили сигналы… От человека, близко тебя знающего.

– Так вы, значит, вербуете школьниц, – горько усмехнулся я, – детей.

– Почему детей? – удивился Прудков. Он искренне удивился; я уловил это сразу. – Каких детей?

– Ну, вообще… А разве это – не в ваших правилах?

– Что ж, иногда бывает, – рассеянно пробормотал он, пригибаясь и шурша бумагами, – бывает… Почему бы и нет? Устами младенцев – как известно – зачастую глаголет истина… Но в данном случае у нас имеются другие, более веские показания.

Он с шумом захлопнул какую-то папку, отодвинул ее, откинулся в кресле.

– Более веские! Показания человека проверенного, партийного.

– Ага, ну теперь понятно, – сказал я, – речь идет, стало быть, о моем друге Ягудасе!

– А вот это уже не важно, – заявил капитан. – Кто бы он ни был, главное то, что он – достоин доверия… И знает о тебе все. Решительно все.

– Но все же донос его ложен, фальшив! – воскликнул я. – Да, да! Вы сами видите! И я вообще не пойму, чего вы хотите, чего ищете? Ведь если мой арест связан только с этим…

– Ну, не только – с этим, – густо проговорил Прудков, – не только. Если бы дело заключалось в одном этом ноже, мы бы уж как-нибудь добились ордера на обыск! Но это, так сказать, дополнительный штришок. Хотя, конечно, штришок существенный. Он мог бы хорошо дополнить общую картину… Но, в сущности, картина и без того уже имеется – и весьма впечатляющая! Достойная кисти Репина.

– И что же там – на этой картине?

– Много, – сказал он, – много чего. Ну, прежде всего, сама биография… Ты ведь по линии матери – кто? Белогвардеец! Внук казачьего генерала Денисова, который находится сейчас в эмиграции… В самом гнезде…

– Это уж не моя вина, – возразил я.

– Не перебивай! – Он резко – кулаком – ударил по столу. – Что это еще за манера? Ты, я вижу, распоясался. Споришь, дерзишь… Наверное, забыл, где находишься? Ну так здесь тебя приведут в чувство, будь уверен! И пока я еще добрый – цени это.

– Ценю, – сказал я. – Но все же я хотел бы задать один вопрос…

– Вопросы задаю здесь я, – тихо, проникновенно, произнес капитан. – Твое дело – отвечать, когда спрашивают. И отвечать толково, ясно? Вот так. Надеюсь, понятно? Тогда продолжим. Итак – биография…

Он оперся о стол локтями, сложил кисти рук и начал перечислять – поочередно загибая пальцы:

– Белогвардейская родня – раз. Уголовное прошлое – два. Мы запросили Центральный тюремный архив и знаем теперь всю подноготную… Ты ведь кто? Майданник, поездной грабитель. И к тому же рецидивист. Неоднократно судимый – это три… Вот таков общий фон! Ну и на этом фоне – твое последнее деяние. Вместо того чтобы после лагеря прибыть, как положено, на место поселения, ты что сделал? Скрылся, бежал. И затем появился в Москве – в режимном городе – нелегально, без прописки. Таким образом, ты нарушил сразу два пункта в существующем законодательстве. Сразу два!

Прудков помолчал с минуту – посапывая и раздувая усы – и потом раздельно, медленно:

– Ты спрашивал, чего мы, дескать, хотим? Так вот, мы хотим точно знать: зачем ты сюда приехал? С какой именно целью? Кого из старой своей кодлы успел разыскать? Какие гастроли здесь намечаешь?

– Я вам с самого начала уже объяснил, – устало проговорил я, – объяснил все: с какой целью и зачем… Но вы же не верите. То вам нож подавай, то еще что-нибудь…

– Мы хотим знать правду, – грозно возвысил голос Прудков. – Правду! Только ее! Во всех деталях! Вот так. А эти фокусы, разговорчики о поэзии – это все ты прибереги для других дураков.

– А для таких, как вы, что же конкретно нужно?

– Ну, знаешь, ты мне надоел, – сказал капитан. И поднялся, громыхнув креслом.

И я невольно сжался, притих, ожидая расправы, уже сожалея, что – обнаглел, переборщил, забыл науку…

– Ты у нас все равно заговоришь! – Капитан потянулся к звонку. – Все равно! – И сильно, зло надавил пальцем кнопку. – Расколешься, как грецкий орех… Поэт! Таких поэтов мы видали.

И когда за моей спиной растворилась дверь и четко грохнули каблуки конвоя, он коротко приказал:

– В камеру!

Глава 7

Бог любит троицу

Мне не хотелось возвращаться к проклятому прошлому, вспоминать старые навыки, но – что ж поделаешь? – пришлось.

Как только я переступил порог камеры, меня окружила знакомая атмосфера, ударила в ноздри тяжкая вонь параши. Глазам моим предстали фигуры, ютящиеся на нарах (камера была большая), и я увидел, что здесь – как и всюду – они делятся по мастям; у входа располагаются фраера, а под окошком – урки. И я сразу пошел туда, к блатным! Пошел не раздумывая, подчиняясь инстинкту – неспешно, вразвалочку, по-хозяйски оглядывая камеру и выбирая лучшее место. Я держался теперь так, как и подобает истинному босяку, блатному аристократу, для которого воля – случай, а