Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

«Вот, сейчас, сейчас! – Я напряженно, с волнением следил за каждым его движением. – Сейчас он распрямится, вынет руку – и там блеснет финяк, тот самый „острорежущий предмет“»…

Я волновался не зря, не случайно. Дело в том, что финские ножи считаются – на основании Уголовного кодекса – запрещенным «холодным оружием». Оружием, подлежащим официальной регистрации наравне с огнестрельным. Тайное хранение его преследуется законом; за это обычно дают по суду до двух лет тюремного срока.

Мысль эта зигзагом прошла у меня в голове и тотчас же – заслоняя ее – всплыла из глубины другая: «Но, черт возьми, как же они узнали? Кто им мог сообщить об этом – кто? Кто?»

И явилась третья, горестная и трезвая мысль: «Кто же еще мог, кроме Наташи? О ноже – о том, где он хранится, – знала ведь только она. Только она одна!»

Сержант наконец распрямился – извлек из ящика руку… Рука его была пуста.

Пуста! Это было непостижимо. Я посмотрел на раскрытую его ладонь, на корявые пальцы с темными панцирными ногтями – и словно бы облачко прошло по моему сознанию. На мгновение мне почудилось, что все это бред, галлюцинация. Нож есть, конечно, – он лежит в ладони! – но только я его почему-то не вижу…

В следующую секунду – той же самой рукой – сержант поскреб в затылке. Перекатил глаза в сторону начальника. И между ними произошел стремительный беззвучный диалог. Они изъяснялись глазами и знаками.

«Нет?» – спросил капитан, изгибая бровь. «Нет», – ответил сержант, помотав головой. «А ты – уверен? – прищурился капитан. – Ты хорошо искал?» – «Так точно, – заявил сержант, упрямо подняв подбородок, выпятив грудь. – Ошибки быть не может!» – «Ну ладно», – кивнул капитан. И посвистал, топорща усы, вытянув губы. И задумчиво сдвинул фуражку на лоб. «Жалко, конечно… Но что ж поделаешь!» – Решительным жестом оправил он ремни портупеи, скрипнул револьверной кобурой. «Ничего, обойдемся и без этого!»

Он подступил ко мне вплотную и твердо взял меня за рукав.

– Теперь – пойдем, – сказал он, – прошу… И давай сразу договоримся: без фокусов! Я шуток не люблю!

Тон его был жёсток, суров. Но лицо выражало недоумение; исчезновение ножа озадачило его, сбило с толку. Впрочем – так же, как и меня самого!

Меня, пожалуй, даже еще сильнее…

Мы вышли вместе с Казиным. На улице старик сразу отстал, свернул куда-то. И последнее, что я увидел, – была исчезающая, тающая во мраке, согбенная его спина.

Глава 6

Допрос

– Ну, так что, – сказал капитан, – как будем говорить? Начистоту, по душам или – как? Может, хватит кривляться? Куда ты все-таки перепрятал нож?

– Я кривляться вовсе и не собираюсь, – возразил я гневно. – У меня все – чисто… Но ведь с вами нормально говорить невозможно, нельзя!

– Это почему же – невозможно? – спросил, посмеиваясь, капитан.

– Да потому что, вы все тут – как бараны…

Разговор этот происходил в шестнадцатом отделении милиции, в кабинете начальника опергруппы Олега Михайловича Прудкова (так, уже по приходе в отделение, отрекомендовался мне капитан). Он помещался теперь за столом, в полумраке, а я – напротив, поодаль, на табуретке.

Я сидел там и корчился, облитый резким, слепящим светом лампы, направленной мне в лицо.

Картина эта была мне знакомая, давно уже надоевшая, опостылевшая до тошноты. Когда-то в молодости я сиживал так во многих местах – на Кавказе, на Дону, на Украине… В последний раз это было пять лет назад, в Конотопе – захолустном украинском городке, – откуда как раз и начался долгий мой северный путь арестантских мытарств и последующих превращений; превращений, закончившихся нынешним приездом в столицу. И никак не думал я, не гадал, что все может повториться, вернуться снова… Однако – вернулось! Повторилось в точности, во всех деталях. И сознавать это было горше всего.

Горше всего! – ибо сам-то ведь я уже был не прежний…

Раньше я в подобных обстоятельствах никогда не терялся, твердо знал, что делать, и уверенно вел свою игру. Игра эта заключалась всегда в том, чтобы перехитрить, обмануть противника – того, кто сидит по другую сторону стола.

Для этого – в российской уголовной практике – имеется немало способов. Наиболее испытанный, надежный здесь – прием сугубо игровой, балаганный, скоморошеский. Но прежде, чем продолжить сюжет, может быть, есть смысл остановиться на минуту и потолковать именно об этом? «Скоморошество» – явление истинно русское, национальное, коренное. И оттого, я думаю, познакомиться с ним будет вам интересно… Существует мнение, будто слово «скоморох» произошло от греческого «скоммрах», что означает «смехотворец». Что ж, пожалуй. Не надо только путать причину со следствием. Литературное определение, возможно, и впрямь пришло из Византии. Но нас сейчас интересует суть вопроса. А суть заключается в самой природе смеха – которому (так же, впрочем, как и слезам) учить народ не было надобности… Скоморошество, вообще говоря, типичное порождение Средневековья. Нечто подобное легко обнаруживается в Германии (шпильманы) или, например, во Франции (труверы). Российский вариант, естественно, имеет свою специфику. Заключается она, прежде всего, в том, что России, в ту далекую пору, приходилось преодолевать многие чужеродные влияния. Монгольское иго длилось долго и оставило заметные следы! И вот, пытаясь их преодолеть, народное самосознание выработало особую категорию смеха. Смеха иронического, многопланового, лукавого – такого, где автор якобы развенчивает все. Глумится над самим собой и, одновременно, – над властями. И не щадит также и окружающей публики, критикует местные традиции и нравы… Причем подается эта критика не в форме прямого осмеяния, а именно – лукаво, по-скоморошески. В сущности, это некая форма фольклорного шутовства. Скоморохи и являлись как раз странствующими шутами, балаганными лицедеями – полунищими, бездомными, вечно кочующими по проселкам и ярмаркам Руси.

И в этом смысле они были очень близки к другому деклассированному слою: я имею в виду бродячих мелких торговцев, коробейников, иначе именуемых «офенями».

Скоморохи и офени – родственники, кузены. Сближает их кочевая сущность ремесла, образ жизни… И есть еще одна любопытная деталь, роднящая их. Дело в том, что и те и другие сыграли в свое время весьма заметную роль в формировании психологии российского преступного мира.

Офени дали блатным основы тайного своего языка, «офенского жаргона», выработанного нелегальной практикой, – это ведь были первые в русской истории создатели «черного рынка»: беспошлинные торговцы, перекупщики краденого… И современный воровской жаргон потому-то и называется «феней» – от старого корня!

Скоморохи же научили блатных ироническому притворству, лукавому лицедейству.

Наиболее отчетливо лицедейство это проявляется при столкновении с властями – в тех самых ситуациях, когда собеседники находятся по разные