Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

В общем – неплохо! Есть, конечно, срывы, промахи, болтовня; я это все отметил. Там, где ниже уровня – прочерк. Но есть также и добротные вещи, удавшиеся. Написанные образно, точно. Главное – точно! Вот, гляди.

Он захрустел страницами. Ударил по бумаге ногтями:

– Гляди, – сказал, – тут! И еще – тут. И это… Видишь, стоят крестики? Значит, годится. Давай так договоримся: все, что – с крестиками, ты перепишешь аккуратненько и принесешь мне. Думаю, кое-что удастся пристроить…

– Что ж, – проговорил я вздрогнувшим от счастья голосом, – спасибо.

– Ах, ну да что – спасибо! – ворчливо отмахнулся Казин, – при чем здесь – спасибо? Я, голубчик, делаю все это не из вежливости, не «за спасибо» – отнюдь! В искусстве нет скидок на личные отношения. Вообще – ни на что… Было бы плохо – уж поверь – при всей моей доброте… Хоть ты и сын давнего друга… Нет, ты, безусловно, поэт! И в этом-то вся суть.

– А что вам больше всего понравилось? – поинтересовался я тогда. – Больше всего?

– Н-ну, что? – поджал губы Казин. – Ну вот, хотя бы… – Он заглянул в рукопись. – Стихи о возвращении. Тут есть неплохие строчки. Например: «Я с юностью бездомною прощаюсь. Я к суете столичной приобщаюсь. Я возвращаюсь! Словно конь стучу подковами; я странен москвичу. Кручу табак. Не замечаю луж. Сутуловат, размашист, неуклюж».

И потом – подняв ко мне лицо, предложил:

– А ну-ка, прочти дальше сам. Хочу послушать, как это звучит.

Он облокотился о стол, подпер пальцем висок. И я начал читать, вернее – подхватил, продолжил:

Медведица над позднею Москвой,

возвышенного таинства полна.

Ах, сколько раз, казалась мне она

в горах Алдана – ложкой суповой!

Слетает на ладонь апрельский снег.

Снег, теплый снег.

Реклам холодный свет.

Шумит столица. Кружится столица.

Так просто в этом сонме заблудиться…

Внезапно в дверь постучали. Наташа! – решил я, осекшись на полуслове. Только она одна и могла явиться ко мне в столь поздний час. И невольно губы мои расползлись в улыбке, расплылись…

Дверь распахнулась резко. И на пороге возникли две фигуры в синих форменных милицейских шинелях.

Гремя сапогами, милиционеры вошли в комнату. Один остался возле дверей, другой – постарше, в чине капитана – приблизился к нам и, козырнув, потребовал документы.

«Ну вот и все, – дрогнул я. – Все кончено. – И поник тоскливо. – Добрались-таки, выследили… О, проклятая моя участь! Ну почему это должно было случиться именно сегодня?!»

Медленно, хмуро, достал я и подал милиционеру мятое свое, замусоленное удостоверение. У меня в ту пору был не настоящий паспорт, а временный (и к тому же просроченный), так называемый – «вид на жительство», в сущности, простая, сложенная вдвое картонка… Капитан повертел картонку в руках, осмотрел с вниманием и спрятал в карман шинели.

– Живете, стало быть, без московской прописки, – заключил он, – нелегально. Да и вообще документик – с изъяном.

Рослый, подтянутый, в портупее, в густых усах, он был внушителен; эдакий служитель долга, воплощение силы, идол режима! Потолковав со мной, он глянул на Казина… И сейчас же тот заторопился, привстал, нервно шаря в карманах.

– У меня с собой только членский билет Союза, – сказал он, – я, видите ли, писатель…

– Ладно. – Капитан небрежно щелкнул пальцами. – Давайте свой билет.

– Но в чем все-таки дело? – спросил фальцетом Казин. – Я что-то не пойму…

– А вам понимать и не обязательно, – отозвался капитан. Глаза его сузились, угол рта пополз вбок. – Главное, чтобы мы понимали. Вот так. А мы зря не приходим!

И при этих его словах Казин сразу потускнел, осунулся. Лицо его посерело, подернулось пылью; на нем как бы проступила печать времени, печать многих прожитых лет…

Старый пролетарский поэт, он испытал на своем веку немало! Он видел, как утверждалась эта власть, как крепла система и зрел и ширился террор. Явственно видел, какие масштабы обрело все это с течением времени. Видел, как воцарялся страх на земле, как исчезали люди, пустели дома… Поразительное дело, – под волну сталинского террора в первую очередь попали пролетарские писатели, именно те, кто славил революцию и воспевал новую жизнь! Многолюдное, мощное объединение «Кузница» – то самое, в котором Казин состоял когда-то вместе с моим отцом, – в тридцатые годы подверглось жесточайшей чистке и было истреблено почти полностью. Уцелело два-три человека, не больше. Василия Казина судьба уберегла, помиловала, он спасся каким-то чудом – но, конечно, остался травмированным навсегда. И то, что произошло сейчас, у меня на дому, мгновенно и жутко напомнило ему былое…

Хотя почему, собственно, – былое? Речь-то ведь идет здесь о начале пятидесятых годов; Сталин еще жил тогда (ему оставалось до смерти всего лишь несколько месяцев – но мы ведь не знали об этом!). Сталин жил еще, и дух эпохи был, по сути, прежним…

– Писатель, значит, – проговорил капитан, листая удостоверение Казина – небольшую, красную, тисненой кожи книжечку. – Так… Ну а здесь. – Он кивнул в мою сторону. – У вас – что? Какие дела?

– Да в общем никаких, – растерянно забормотал старик. – Зашел в гости – и все… Какие тут могут быть дела?

И, глядя на него, я понял: теперь у нас и действительно дел уже не будет никаких. Он напуган. Он больше не поможет мне ничем.

Капитан вернул ему билет. Поднес руку к козырьку. Щелкнул каблуками. И, круто поворотившись ко мне, сказал:

– Ну а вам придется пройти со мной.

– Вы что же хотите, – спросил я, – арестовать меня, что ли?

– Там видно будет, – пожал плечами капитан, – разберемся. Проверим.

Он осмотрелся – окинул цепким, щупающим взглядом комнату.

– Кстати, и здесь – в помещении – тоже надо проверить кое-что…

– А ордер на обыск у вас имеется? – быстро спросил я.

– Ишь, каков! – усмехнулся капитан. И подмигнул своему напарнику: – Разбирается в законах, стреляный волк… – И затем добавил – как бы играючись, шутя: – Формального обыска мы делать вовсе и не собираемся – успокойся. Просто хотим посмотреть… Вот, например, – интересно: что у тебя в столе?

– А что там может быть? – Я развел руками. – Не знаю… Да господи, смотрите, пожалуйста!

И тут же я вспомнил, сообразил: в столе лежит мой нож. И меня всего словно бы обдало холодом. Я сказал – осторожно, вкрадчиво, с запинкой:

– Пожалуйста – о чем разговор! Но… Что вас все же интересует?

– Многое интересует, – веско произнес капитан. – Многое. Но если конкретно – некоторые острорежущие предметы…

Напарник его (толстогубый, веснушчатый, с сержантскими лычками на погонах) уже стоял, пригнувшись, возле стола; гремел ящиками, рылся