Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Да ведь, если вдуматься, так оно и было. Я прожил на воле мало, до смешного мало. И ничего – из того, что начал и задумал – не осуществил, не сделал, не довел до конца… Я ничего не добился! Судьба все время вела меня по каким-то своим спиральным маршрутам, по кругам, в эпицентре которых маячил этот самый дом, «казенный дом с решеточками ржавыми». Только он один! И, уходя от него, я, в сущности, – не уходил никуда. Все время кружил на одном месте. Был как бы прикован к нему постоянно; нас связывали слишком прочные узы… Неразрывные и незримые, они являлись единственной реальностью, а все остальное было самообманом, блефом, миражем. Вот с такими, примерно, мыслями обосновался я в камере, заняв уютное местечко под окошком, среди блатных. Их тут было четверо – все здешние, московские, «домашние»… Я представился, как ростовский гастролер, недавно только освободившийся и случайно заехавший, «залетевший» из Сибири. И «подзасекшийся» на пустяке. Мы разговорились. И очень быстро нашлись у нас общие знакомые. Имена Соломы, Девки, Левки-Жида здесь, оказывается, были хорошо известны. Слышали урки также и о событиях на 503-й стройке (о провале восстания и о массовых расстрелах), и, когда я заявил, что освободился как раз оттуда, – а до того был на Колыме, – они посмотрели на меня с уважением.

– Эх, жалко! – воскликнул один из них, шепелявый, щуплый, по кличке Пупок. – Жалко, тебя здесь раньше не было! Тут у нас сидел один, тоже – оттуда, с 503-й… Его прямо перед тобой увели… Ну, прямо – вчера утречком.

– Жалко? – повторил я с едкой, медленной, длинной улыбочкой. – Вот как! Это ты, что же, голубок, хотел бы, чтоб меня не сегодня повязали, а вчера? Или еще раньше? Или, может, – вовсе не выпускали бы, а?

– Да нет, ну что ты, – заерзал, сконфузившись, Пупок, – я не к тому…

Получилось как-то неловко, нехорошо – и друзья теперь взирали на него с осуждением. И, видя это, он спешил оправдаться, торопился, нервничал, сыпал словами.

– Ты не понял. Я это – так, вообще… Ну, просто, был человек. Может, ты знаешь, может, тоже твой корешок?

– А – кто? – поинтересовался я небрежно.

Он назвал совершенно незнакомое мне имя. И я подумал тотчас же: «Хорошо все-таки, что мы с этим типом не встретились! Возможно, он видел меня, возможно, слышал – и знает, что я уже не блатной, что я завязал, выбыл из закона… Мы бы разговорились, и… Нет, такие встречи сейчас – не с руки!»

И, неторопливо разминая папироску, я сказал:

– Такого не знаю. Даже и не слыхивал… Но, ребята, хочу вас, на всякий случай, предупредить. На 503-й стройке – так же, впрочем, как и на Колыме, и в других полярных лагерях, – было много ссученных. Там у нас шла с ними настоящая война. И она продолжается. И вы не забывайте об этом. Помните каждую минуту – если вы, конечно, чистопородные… Сучья война продолжается! И вот почему к северянам надо относиться вообще осторожненько, с оглядкой. Всех на веру принимать нельзя. Никак нельзя!

Я прикурил от огня, поднесенного Пупком. И строго посмотрел на ребят. И по их глазам, по выражению их лиц понял мгновенно и безошибочно: они уже смирные, ручные. И эта камера – моя!

* * *

На следующий день – перед отбоем – загремел дверной замок. И надзиратель, заглянув в камеру, позвал меня:

– На выход!

Я сказал со вздохом, натягивая пиджак:

– На допрос. Ясное дело! Нынче они мне – я чувствую – устроят веселую жизнь.

– Держись, старик, – мигнул мне Пупок, – ничего… Как-нибудь… Где наша не пропадала?!

И кто-то добавил – сочувственно и шутливо:

– Ни пуха тебе, ни хера!

Я понимал, идя к Прудкову: предварительное знакомство наше окончено, и вежливые разговоры – тоже. И теперь капитан начнет выбивать из меня, выколачивать ту самую «правду», которую он ищет. А так как я не смогу ее дать, – он прибегнет к испытанным приемам. И так как я все-таки не дам ему искомого – он употребит все свое умение… И что от меня, в результате, останется? Действительно – ни пуха, ни хера.

Но я тем не менее знал уже, как себя вести и что мне делать. Я ведь снова стал прежним. Я снова стал прежним!

И, войдя в полутемный, сумрачный кабинет следователя, я с ходу – с порога – начал ерничать, кривляться; мне нужно было задать тон, создать подходящую атмосферу.

– Бонжур, гражданин начальничек, – объявил я, – как спалось? Мне, например, – плохо. Я же понимаю, зачем вы меня вызываете. Но предупреждаю сразу: бейте не сильно! У меня от битья выпадает кишка… Я только ласку принимаю, только ласку! Мне ее с детства не хватало. Моя несчастная, бедная, глупая мать…

И тут я увидел мою мать.

Она сидела сбоку от стола – у стенки – в каком-то тигровом плаще, с огромной лакированной сумкой на коленях. Рядом с ней помещался незнакомый мне военный, в полковничьих погонах. Оба они поворотились теперь ко мне. И во взгляде матери я уловил изумление.

Капитан Прудков – он стоял в глубине комнаты, покуривая и теребя усы, – сказал, прерывая мою тираду:

– Бонжур, бонжур! Настроение, я вижу, переменилось. Что ж, это неплохо. Тем более что и обстоятельства тоже несколько меняются…

Мать поднялась медленно – шагнула мне навстречу. Лицо ее задрожало, губы поджались, кривясь. Сейчас же полковник, вскочив со стула, проговорил – учтиво тронув ее за локоть:

– Успокойтесь, прошу вас! Все ведь уже улажено. Остались небольшие формальности – они не займут много времени. Я сам за всем прослежу. Можете так и передать Никульшину.

Затем он подошел к Прудкову – о чем-то быстро, коротко потолковал с ним. И удалился, поскрипывая сапогами.

– Ну, здравствуй, непутевый, – сказала мне мать.

– Здравствуй. Вот не ожидал!

– Ты какой-то странный сегодня. – Она внимательно оглядела меня. – Что с тобой?

– Тут поневоле будешь странным, – проворчал я, пожимая плечами. – Еще бы! Схватили, кинули в камеру. Мотают новый срок…

– Больше уже – не мотают. – Мать всхлипнула, уронив на плечи мне руки. – С этим кончено… С этим кончено… Ты – свободен.

– Свободен?

– Да, да!

– Так чего же ты плачешь?

Я сказал это хрипло, с перехваченным горлом. И почувствовал вдруг, что у меня самого как-то странно защипало в глазах… Ах, никакой я был не прежний! Разве так бы я реагировал в былые годы? Что-то явственно изменилось во мне за последнее время, изменилось