Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

И тотчас же над нами, над толпой, над сутолокой света и мглы раскатился голос репродуктора, объявляющий отправление Иркутского экспресса.

Часть третья

Третья попытка

Папиросы. Диккенс. Крепкий чай.

Тишина. А за окном ненастье.

В форточку, распахнутую настежь,

хлопья залетают невзначай.

Снег валит!

И вдруг, сквозь свет лиловый,

возникает город тополевый…

Много лет прошло,

а вот – поди же —

до сих пор я мост иркутский вижу…

Глава 1

На восток

От Москвы до Красноярска – трое суток езды. И все это время я провел, валяясь на полке плацкартного вагона (слезая с нее разве что – поесть и еще – за нуждою). В Москве я пробыл всего лишь полтора месяца, но устал от нее, признаться, так, как порою не уставал даже на Севере, в лагерях… И сейчас я отсыпался, отлеживался, помаленьку приходил в себя.

О Наташе я вовсе старался не думать… Старался не думать… Старался не думать – изо всех своих сил! Здесь мне помогали собственные стихи (я перебирал их, перечитывал заново, обдумывал казинские пометки). И еще – книги.

Литературы я захватил с собою немало (сознавал, чувствовал, что отныне мне без нее не обойтись!). Домашняя наша библиотека, каким-то чудом сохранившаяся после отца, была внушительна. В ней имелись, между прочим, первые переводы джойсовского «Улисса», почти весь Пруст, Дос Пассос, Фолкнер, Уолдо Фрэнк, которых переводили у нас в двадцатых годах охотно и во множестве. Я отобрал из этих книг кое-что. И прихватил моего любимого Диккенса, а также советских авторов – современных мне, молодых. Среди них имелся и роман Юрия Трифонова «Студенты».

Юра преподнес мне этот роман сразу, при первой же встрече. Но тогда – под обвалом сложностей и хлопот – читать его было недосуг. Слишком уж был я замотан, напряжен… И вот наконец-то – вспомнил о нем! И, лежа на тряской полке, под переборы колес, я не спеша раскрыл Юрину книгу, углубился в нее.

Что ж, я сразу отметил стилевые находки, оценил изобразительность, образность. Тут было немало деталей зримых и запоминающихся. Например: облитый солнцем и оттого – словно бы натертый мелом асфальт. Например: грифельное небо над вечерней Москвой. Такой вот особый, дымчатый, лиловато-серый (именно – грифельный!) цвет придают городским небесам электрические огни… Я не замечал этого раньше – и теперь порадовался меткости наблюдения.

Но было здесь также и кое-что иное, такое, с чем я не мог согласиться. Что повергало меня в смущение. Это прежде всего – общий дух повествования, атмосфера, царящая в романе. Автор использовал – весьма наивно, с какой-то простодушной добросовестностью – некоторые агитпроповские идеи. Он во многом шел по схеме стандартного соцреализма. И эта схема, жесткий этот костяк – отчетливо прощупывался, проступал сквозь ткань романа. Читалась книга с интересом, но возвращаться к ней, перечитывать ее заново – как-то не хотелось… Забегая вперед, замечу, что и сам Юра тоже никогда уже больше не возвращался к данной схеме. Вообще после нашумевшей этой книги он вдруг замолчал – и надолго! Став лауреатом, он не развивал успех, не пришпоривал фортуну – нет, наоборот. Перестал печататься. Замкнулся в себе. Ушел в искания… И так продолжалось пять лет. И когда мы встретились с ним снова – после длительного перерыва – это был уже совсем другой, новый писатель, ни в чем не схожий с наивным автором «Студентов». (Впоследствии придет даже момент, когда он откажется от этой книги, публично отречется от нее. Вот этого я бы делать не стал. Зачем? Что было – то было. От прошлого все равно никуда не уйдешь.) Первый Юрин опыт, этот его зыбкий шаг – он ведь, в сущности, был не случаен; в нем явственно отразилось время. Отразилось так же, как и во многих других обстоятельствах, как, например, и в моей – сумбурной и сумрачной – личной судьбе.

Время гнуло нас, пригибало к земле. И трудно, очень трудно было тогда разобраться в жизни и в себе. Мы оба с ним метались в исканиях. Конечно, каждый по-своему. И нашли себя не сразу. У него это случилось после успеха и произошло в тиши. Ну а мне с самого начала выпала другая карта – крестовая масть.

Крестовая масть; казенный дом и дальние дороги… Бродяжья тоска и вечная бездомность… О, черт возьми, за что это – мне? И до каких же это пор? Тут действительно можно затосковать.

Но что ж поделаешь? Вот и опять я оказался в проигрыше. Очутился за бортом… И снова меня несло куда-то в глушь, на восток, в неизвестность.

Я ехал в ссылку – и маялся, и не знал: какие новые бедствия мне уготованы? В том, что бедствия – будут, я ни на миг не сомневался. И ничего другого, в общем-то, и не ждал.

Да ничего другого впереди и не было. А позади… Там остались рухнувшие надежды, осталась Наташа – но о ней я старался теперь вовсе не думать!

Поезд подошел к Красноярску вечером, в сумерках. За синими окнами затеплились, промелькнули, струясь, огни предместья. (Того самого, где я – помните? – когда-то провел свою первую ночь на свободе.) В вагоне началась обычная суматоха. Загомонили, суетясь, пассажиры. Пришел проводник – раздавать билеты и собирать плату за постели.

Роясь в карманах – в поисках мелочи – я вдруг нащупал смятый, скомканный конверт.

Это было письмо, врученное мне Юрой в Москве, на вокзале. Я спрятал его впопыхах, а потом забыл о нем, запамятовал… И теперь – с любопытством разглядывал его.

Адресовано оно было некоему Владимиру Шарору, проживающему в Иркутске. Автор письма – Поженян – просил посодействовать молодому, начинающему (московскому!) поэту… Тогда, на вокзале, Юра сказал мне: «Хочешь, отправь по почте, хочешь – явись по адресу сам. Во всяком случае, в Сибири у тебя, считай, уже есть зацепочка».

И тотчас же я подумал:

«А что? Может, и в самом деле стоит – явиться по адресу? Это ведь и вправду „зацепочка“. А если уж зацепляться – то по-деловому, по-настоящему… Попытаюсь еще раз – рискну! Вдруг там-то все и получится? Тем более что и поезд идет туда же, по адресу, прямо в Иркутск!»

Проводник еще не ушел – сгребал с полок постельное белье… Я сказал, вертя в пальцах письмо: