Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– Но если так, вы счастливый человек!

– Как сказать, – усмехнулся я, – как сказать. Если бы сюрпризы были добрые…

– Все равно. Неужели вы не понимаете – а еще романтик?! Ведь самое страшное, по-моему, жить монотонно, скучно; без сильных страстей, без перемен и неожиданностей.

И опять я – сквозь табачный дым – уловил текучий и странный блеск ее глаз.

Она курила, облокотясь о стол, держа папироску в кончиках пальцев. А я не курил! Не мог. Не имел папирос. В кармане у меня, правда, была насыпана махорка – мелко нарезанные, вонючие, табачные корешки. Это был самый дешевый сорт табака. Самый плебейский! И демонстрировать его перед работниками газеты я сейчас не хотел. И был прав по-своему. Для приезжего москвича, столичного поэта, такая деталь была бы весьма странной.

Я страдал и томился. Но и попросить у нее папироску я тоже не решался, безотчетно стеснялся чего-то. Ах, как портит нас нищета, как она нас приземляет! Что бы мы ни делали и ни говорили, мы не можем о ней забыть ни на миг. Невольно впадаем в фальшь, переполняемся комплексами, перестаем воспринимать вещи просто…

Дверь кабинета растворилась: заглянул, поблескивая очками, Лева. Он был теперь подтянут, деловит – и ничем не напоминал того, вчерашнего, выпивоху и ерника.

Он тоже – курил! Какую-то сладкую сигарету. И небрежно посасывая ее, улыбнулся, стоя в дверях:

– Ирина, вы чего тут застряли? Перерыв! Я в буфет бегу… Занимать для вас очередь?

Меня Лева словно бы и не узнал. Кивнул мне вежливо и суховато и больше уже не смотрел в мою сторону.

– Займите, – сказала Ирина. – Это очень мило, что вы так заботливы. – И потом – поворачиваясь ко мне: – Пойдемте с нами, а? Вы ведь никуда не торопитесь?

– Вот как раз – тороплюсь, – возразил я. – Занят, понимаете ли. – И поднялся поспешно. – Благодарю. Как-нибудь потом.

В коридоре я простился с ними и пошагал к выходу. Но вдруг Ирина окликнула меня. И, подойдя вплотную, проговорила, понижая голос:

– Ну а вечером – вы тоже заняты?

– Да вроде бы нет…

– Тогда приходите ко мне ужинать.

– Не знаю, – забормотал я, – стоит ли? Как-то неловко… При чем здесь ужин?

– Как то есть при чем? – сказала она, внимательно разглядывая меня. – Ужин – дело хорошее… Посидим, поболтаем, проведем вечер… Договорились?

– Н-ну что ж, – сказал я, – ладно.

Она сейчас же извлекла из сумочки блокнот – что-то чиркнула там. И протянула мне вырванную страницу:

– Вот адрес. Значит, к девяти… Буду ждать!

Дом, в котором жила Ирина, был велик и напоминал муравейник; тут были длинные, путаные коридоры, множество дверей и беспрерывно снующие повсюду люди.

– Шумное у вас, Ирочка, жилище, – сказал я ей. – За одной дверью поют, за другой плачут. А где-то, слышно, целый оркестр грохочет.

– Так ведь это же – актерское общежитие, – пояснила она с улыбкой. – У меня муж – артист. Работает в городском драмтеатре. Ну и вот… Публика, конечно, здесь своеобразная.

Я сразу уловил, отметил слово «муж». И оно меня задело вдруг – ужалило болезненно… Почему?

И тут же я сказал себе мысленно: осторожно! Без глупостей! Не начинай новой истории, хватит с тебя старых… Думай об ужине – и забудь обо всем другом.

Ирина ввела меня в столовую. И я действительно отвлекся, забыл обо всем: увидел накрытый стол. Он был хорошо накрыт, обильно, – сплошь уставлен бутылками и блюдами…

– Сейчас, между прочим, я одна, – продолжала Ирина. – Муж в отъезде, на гастролях. И детей тоже нет – они в деревне. Так что вся семья в разгоне!

– Так у вас еще – и дети?

– А как же. Двое!

– Поздравляю, – пробормотал я кисло.

– Мерси. Но с чем же тут поздравлять? С хлопотами? Я порою так устаю, не знаю, куда деваться… А впрочем, что – об этом! Давайте-ка ужинать.

Мы уселись. И, поднимая стопку, Ирина сказала:

– Ну, за вас! За ваши успехи! За то, чтобы вы все-таки нашли то, что ищете…

Ужин затянулся надолго. Потом – уже поздней ночью – мы сидели на низкой тахте, слушали музыку. Из патефонной коробки сочился тягучий хриповатый блюз. И от тихих ритмов его, и от выпитого, и от близости женщины – у меня медленно начала кружиться голова.

Осторожно, без глупостей, предупреждал я себя заранее, еще с вечера… Но какое уж тут – осторожно! Был я молод и глуп, и сильно захмелел на этот раз. Ирина сидела рядом, почти касаясь меня плечом. Я, помедлив, положил руку на ее плечо. Еще подождал. И резким движением привлек ее к себе.

– Не надо, – проговорила она слабым голосом. – Зачем? Это все ведь для меня – не просто… Я не девочка, у меня семья. Тут через многое нужно переступить… Ах, я, наверное, кажусь тебе типичной провинциалкой!

Ирина загасила папиросу. И тотчас же прикурила вторую. Затянулась порывисто – окуталась в дым.

– Лучше останемся пока друзьями. Ну а дальше – будет видно… Ты ведь уезжать еще не собираешься?

– Да вроде – нет… Все, в общем-то, зависит от обстоятельств.

Она затихла, прислонясь ко мне. Возникла пауза. И в тишину проникло дуновение блюза; музыка была томительна, чуть надрывна…

Ирина вздохнула легонько. И потом – неожиданно – спросила шепотком:

– Кто ты, а? Откуда ты?

– Как то есть откуда, – усмехнулся я, – как – откуда? Из Москвы.

– Я не об этом…

– А о чем же?

– Я – вообще… Что-то в тебе есть такое, чего я не пойму. Какая-то тайна, что ли, какая-то скрытая печаль… Не знаю, не знаю. Словно бы ты – из другого мира.

Ну, начинается, с досадой подумал я. Как эти бабы все-таки чуют все, угадывают – удивительно! И тут же пришло искушение: «А может, хватит кривляться? Может, сказать ей правду?» Но какой-то новый, возникший из глубины голос остановил меня: «Нет, погоди. Была бы она твоя, была бы ручная – другое дело… Но пока не суетись. Самое главное сейчас – не наломать дров!»

Хмельная слабость моя прошла. Я убрал с ее плеча руку и тоже потянулся за папиросами.

– Ты в Москве чем, конкретно, занимался? – допытывалась Ирина.

– Писал – как обычно. Еще рисовал немного. Я, вообще-то, по специальности – график.

– А газету ты хорошо знаешь?

– В принципе – да…

– Так. – Она сдвинула брови, задумалась о чем-то. – Ну а почему бы тебе не поработать, к примеру, у нас в редакции, а? Ты бы согласился?

«Конечно!» – хотел я крикнуть. Но – сдержался. И проговорил