Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Все повторяется, думал я. Проклятая жизнь! С тех пор как я освободился, я только и делаю, что брожу по ночным, по пустынным, по чужим городам… Вот так же точно, минувшей зимою, я потерпел крушение в Красноярске и не знал, куда податься, и мыкался – один, без друзей и без денег. И была зябкая, ветреная тьма, и маячили огни вокзала… Вокзал! – Я вдруг ожил, встрепенулся, вспомнив о нем. Вокзал всегда выручал меня. И выручит на сей раз. В такую погоду ночевать у реки, под мостом, как-то очень скучно… Лучше уж я проведу эту ночь в тепле и на людях. И кстати, там же, может быть, встречу Ирину!

Глава 6

Вокзал

Я знал, был уверен: вокзал меня выручит, спасет от одиночества, пошлет мне кого-нибудь… И он послал! Почти тотчас же.

Когда я, в зале ожидания, пробирался меж пассажирами (отыскивая на лавках местечко – поудобнее), меня окликнули:

– Эй, Чума! Это ты ли?

Я оглянулся – и увидел Солому.

С человеком этим вы уже знакомы, я много о нем рассказывал! Он сопутствовал мне во все годы прежней скитальческой жизни. Был при самом начале воровской моей карьеры (в Ростове) и при конце ее, при последнем акте (на Красноярской пересылке, в крупном сибирском фильтрационном лагере). Там мы с ним и расстались. Я уходил на свободу, а он – ждал нового этапа. Ему оставалось тогда, по моим подсчетам, еще года два. Очевидно, я ошибся, перепутал сроки. А может, произошло что-то неожиданное…

Да уж не был ли он в бегах? Но нет, вряд ли. Если так – он вел бы себя иначе и не выглядел бы столь вызывающе.

Он стоял посредине зала – высокий, худой, в зеленой, сдвинутой набок шляпе, в клетчатом, легком, небрежно распахнутом плаще.

И был он в пунцовом галстуке, в желтых перчатках и в апельсиновых башмаках! И одной рукою опирался он о зонтик, а другую – наполеоновским жестом – заложил за борт полосатого пиджака.

Солома отчетливо выделялся на сером фоне толпы – и она обтекала его, бурля и не затрагивая.

Я воскликнул, подходя к нему:

– Вот так встреча! Даже не верится… Ну, здравствуй. Рад тебя видеть.

– Я – тоже, – сказал Солома, повесив зонтик на руку и стягивая тесную перчатку. – Привет, малыш! – Сухие, костлявые щеки его морщились, лунообразный рот улыбался. – Вот, говорят: гора с горой не сходится…

Мы обменялись рукопожатием. Я тут же спросил:

– Откуда ты? Куда?

И он ответил уклончиво:

– Проездом…

И больше я ни о чем не стал спрашивать; блатная этика не велит проявлять излишнее любопытство. Все, что можно сказать, – произносится сразу. И уточнения здесь не уместны.

– Я, кстати, не один, – проговорил он. И обернулся медленно – кивнул кому-то. И сейчас же из толпы выдвинулись двое (этих я видел впервые!), столь же пестрые, разряженные, как манекены.

Они приблизились, обступили меня. Состоялась краткая процедура знакомства. А затем мы – всей компанией – направились в станционный буфет.

Наконец-то я сидел в тепле – и среди своих. И обстановка была уютная, мирная. И на скатерти матово поблескивал пузатый, запотелый от холода графин. И, заполняя весь столик, громоздилась еда – множество еды! – розовая, в белых мраморных прожилках ветчина, слезящийся сыр, остро пахнущая копченая рыба. И всякие колбасы. И пупырчатые огурчики. И зеленые салатные кружева…

При виде всей этой роскоши у меня от голода схватило кишки; стало даже как-то муторно, нехорошо. Я ведь ничего не ел уже два дня. Да и до того долгое время жил впроголодь… И теперь я – ощутив мгновенное головокружение – потянулся к закускам, наложил полную тарелку, соорудил себе гигантский бутерброд.

Наполнив водкой стаканы, Солома возгласил торжественно:

– Со свиданьицем!

Мы чокнулись со звоном. Выпили. И он спросил меня – собрав у глаз добродушные морщинки:

– Ну, малыш, рассказывай – как твои успехи?

– Да ничего, – отвечал я с набитым ртом, – все нормально…

– Видать, не так уж нормально, – проговорил с сомнением один из спутников Соломы. И цепким, оценивающим взглядом осмотрел меня всего – помятый мой пиджачок, несвежую рубашку, изможденное, жадно жующее лицо…

Я почти физически ощутил этот его шарящий взгляд – и перестал жевать.

Нет, даже здесь я не мог себя чувствовать свободно, раскованно – как встарь! Я теперь вынужден был кривляться перед своими так же, как и перед чужими… А что мне оставалось? Я отбился от старого берега и не прибился ни к какому другому. И самое главное было теперь – не выказать слабости, скрыть свой голод. Скрыть голод, вы представляете, каково это?! Особенно если ты – за столом. И стол этот сплошь заставлен яствами, буквально ломится от них! И все тебе здесь доступно, стоит только протянуть руку…

– А ты, вообще-то, чего тут делаешь – на бану? – поинтересовался Солома. – Едешь, что ли, куда?

– Нет, хотел одну знакомую встретить, – сказал я. – Журналистку… У нас с ней дела…

– Дела, значит, идут? Печатаешься?

– Да вот – начинаю.

– Здесь, в Иркутске?

– Здесь. В областной газете.

– Ну и как же тебе плотют? – спросил другой спутник Соломы. – Можно хоть жить-то?

– Можно, – сейчас же, с ухмылочкой, отозвался первый. – Как на лагерной баланде, знаешь? – Жить будешь, но бабу… не захочешь! Да и чего тут спрашивать?

Он звучно икнул, провел по сальным губам ладонью. Затем извлек из верхнего кармашка пиджака цветастый платочек и – развернув – аккуратно вытер им руки.

– Чего спрашивать? Сам небось видишь: как его тут держат, чего ему плотют… Стоило ли ради этого бросать роскошную жизнь? Хрен на хрен менять – только время терять.

– Кончайте треп, жиганы, – сказал тогда Солома, – что вы во всем этом смыслите? – И строго из-под нависших бровей посмотрел на своих партнеров. – Ваше дело курочить замки. А литература – не про вас. Это работенка особая, тонкая, непростая… И у поэтов всегда так бывает: начало трудное, но зато потом… Я это могу подтвердить. Все-таки я – как старый онанист и ценитель Есенина – знаю, что такое творческая жизнь! Читал кое-что. Читал… И знаю этого пацана – как он сочиняет. И верю в него! Ведь не зря же вся босота – от Колымы до Черного моря – поет его песни… А это тоже что-нибудь да значит!

Он подморгнул мне весело.