Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– Пожалуй. Если найдется такая возможность…

– Я думаю – найдется. Но сначала надо подождать, пока пройдут стихи.

– А ты уверена, что они все-таки – пройдут?

– Еще бы! Раз уж я подписала…

– Но ты же сама говорила – о сюрпризах!

– Ах, это все пустяки… Да чего гадать? Воскресенье уже – сегодня. Ночь прошла.

Ночь прошла. И актерский шумный дом спал, был тих, когда я уходил от Ирины. Только у крыльца, в лиловой предутренней мгле, бубнили чьи-то голоса… Там, судя по всему, шел диалог двух педерастов. Один был чем-то обижен – визгливо сыпал упреками, а другой оправдывался и басовито ворковал.

Я ушел окрыленный… Впереди открывались кое-какие перспективы – и оставалось только ждать появления стихов.

Я ждал их с нетерпением, с жадностью. Но и с некоторой тревогой – тоже! Я ведь знал уже себя, свою участь, и все время пребывал в сомнениях. Что-то непременно произойдет в последний момент, думал я с горькой иронией, что-то обязательно случится! Или сгорит типография, или – помрет редактор…

Утром я поспешил к киоску. Схватил свежий, пахнущий типографской краской номер газеты – развернул его с треском. И не увидел своих стихов. Не нашел их.

Нет, в редакции ничего не изменилось; типография была цела, и редактор – жив по-прежнему. Имя его, набранное жирным шрифтом, стояло на привычном месте… И только моего имени не было нигде!

Глава 4

Есть у тебя враги, но ты их не бойся…

В тот же день мне позвонила Ирина.

– Обидно, конечно, – сказала она, – но вообще – так бывает… Газета есть газета! Наверное, не хватило места, поступили какие-нибудь срочные материалы… В понедельник я выясню. И все равно стихи твои на следующей неделе появятся, пойдут. Так что – потерпи!

И наступила, и прошла новая неделя. И терпение мое начало иссякать… И хотя я, при встречах с Ириной, старался выглядеть спокойным, – мне это, день ото дня, давалось все с большим трудом. Деньги таяли, уплывали с катастрофической быстротой! Режим экономии дошел до предела, и теперь я буквально сидел на хлебе и воде… А в гостинице на меня уже стали посматривать косо. И раза два спрашивали: когда же я наконец расплачусь за номер – погашу должок? И я стесненно и путано лопотал что-то в ответ; объяснял, что ищу работу и сейчас денег нет, конечно, но скоро они обязательно будут!

Будут ли? – в этом я, признаться, вовсе не был уверен. С газетой дело безнадежно затягивалось (там мне постоянно что-нибудь мешало), а перехватить у кого-нибудь деньжат, занять их – было практически невозможно. Шарора я больше не встречал; он обитал где-то на своей стройке. А редакционные ребята – те, с кем я пьянствовал по приезде, – ко мне заметно охладели, даже как-то стали сторониться меня…

Ну а с Ириной говорить на эту тему мне пока не хотелось; мы с ней все-таки еще не были настоящими друзьями. Отношения наши, по сути, только начинались. Это все было так, словно бы где-то, далеко и неясно, дрогнула и запела тонкая струна. И хорошо расслышать ее, понять – было нелегко поначалу! Мешало расстояние – его следовало сократить… А для этого требовалось время.

Да и вообще все у нас складывалось не просто… После того, первого ужина она уже не приглашала меня к себе домой; испугалась пересудов и сплетен (и в этом был, конечно, свой резон!) и, по той же причине, – избегала посещений гостиницы.

Теперь мы изредка встречались в заречном районе, у старого моста. Бродили там, в потемках, стояли на мосту, над кипящею, дымной, клокочущей Ангарою.

Было бабье лето – предосенняя, томительная пора. И над речными откосами реял тополиный пух, а небо перечеркивали, полосовали падающие звезды. Косые эти млечные огни густо сыпались из бездны и отражались в бешено мчащейся воде.

* * *

В один из таких вечеров Ирина протянула мне газетный, сложенный вдвое, лист.

– Посмотри-ка, – сказала она, морща губы в улыбке.

Я посмотрел – и вздрогнул от радости.

Наконец-то я увидел свои стихи напечатанными, набранными черным по белому. Увидел – в первый раз в своей жизни!

В газете помещен был цикл из трех стихотворений… Я тут же – в голубоватом лунном свете перечел их заново. И медленно, со смаком, повторил вслух заключительные строчки:

…Пусть я в детстве грезил Амазонкой,

Я помру влюбленный в Ангару.

И потом – поворотясь к Ирине:

– Вроде бы ничего, – сказал с замиранием, – звучит… Как тебе кажется?

– Звучит, – отозвалась она. – В редакции, во всяком случае, понравилось всем. И самое главное – редактору! На утренней летучке он уже говорил о твоих стихах… Спрашивал меня: кто таков автор? Откуда? Ну, я объяснила: приехал, дескать, за романтикой.

– И что же – он?

– Сказал: романтики нам нужны.

– Ага. Значит – нужны… Хорошо!

– Насчет работы я, правда, еще не толковала с ним, – помолчав, сказала Ирина. – Тут нужна спокойная обстановка. А сейчас он занят; участвует в областном совещании пропагандистов и в редакцию заглядывает мельком, второпях…

– Когда же он, черт возьми, освободится? – нахмурился я. – Новое дело!

– Послезавтра… Вот ты тогда и приходи. Заодно и деньги получишь – будет как раз гонорарный день.

– Это тоже кстати, – пробормотал я с трудно сдерживаемым вздохом.

– А как ты вообще себя чувствуешь? – спросила Ирина. И легонько – ладонью – провела по моей щеке. – У тебя что-то вид нездоровый.

– Да ничего, пустяки, – отмахнулся я, – просто устал… Переутомился…

– Может, тебе деньги нужны? – вдруг предложила она. – У меня с собой немного, рублей пятьдесят всего… Но ты, если что, не стесняйся!

Впервые за все время нашего знакомства она заговорила об этом, заговорила сама. И случись такое чуть раньше – я бы, пожалуй, не удержался… Но теперь – что ж. Теперь-то я мог и обождать! Мог продолжить старую игру, сохранить свою прежнюю позу. Ведь что было в ней, в этой позе? Прежде всего – желание преобразиться, скрыть свое прошлое и предстать в ином освещении. И, кроме того, чисто мужское, тщеславное стремление – выглядеть не хуже других!

Мне оставалось теперь перетерпеть всего лишь сутки – это было уже не страшно. И потому я сказал, усмехаясь:

– Нет, моя милая, мерси. Деньги – сама знаешь – зачастую портят дружбу. Не будем об этом!

Весело посвистывая, вошел я в гостиницу. Облокотился о конторку администратора. Протянул руку… И рука моя повисла в пустоте.

Администратор не