Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

И удалилась – в обнимку с мужем – больше уже не оглядываясь.

Провожать Люду вышла вся обслуга экспресса. Железнодорожники выстроились как на параде. И машинист – отправляясь – дал неположенный по правилам протяжный, мощный, торжественный гудок.

В эту ночь я уснул не скоро, долго еще сидел с проводниками. Мы пили водку, вспоминали «пассажирочку» и рассуждали о жизни – о ее зигзагах и чудесах…

Задремал я под утро, когда уже сочилась меж шторами бледная заревая прозелень. И во сне явилась ко мне Наташа – почему-то нагая, слегка прикрытая простыней… Но видение это тут же заслонилось другими. Выплыло и угасло лицо Юры. И я снова увидел себя в отделении московской милиции. И голос капитана Прудкова сказал – грозно и явственно:

– Закон – наш Бог. А Бог любит троицу… И потому прощения тебе теперь не будет. Ты снова схитрил, увильнул от ссылки. В третий раз нарушил закон. В третий раз! В третий раз!

Я очнулся с трудом и не сразу; кто-то крепко тряс меня за плечо, приговаривая:

– Эй, вставай. Третий раз уж бужу – приехали… Иркутск!

Глава 2

Все будет о’кей!

Сойдя с поезда, я сразу же направился в гостиницу. Побрился и принял душ. Потом разобрал вещи. Уложил стихи в небольшую кожаную папку (подарок кузена), на которой золотым тиснением было выведено: «Второе Всесоюзное совещание молодых писателей». И не спеша пошагал по городу, отыскивая нужный адрес.

Сибирь меня встретила ласково… Странно: в Москве, когда я уезжал, уже вовсю пахло осенью. Дышали сыростью зори, перепадали частые дождики. А в Иркутске царили сушь и прозрачная ясность. Здесь, за четыре тысячи верст к востоку – в самом сердце Азиатского материка – лето еще не ушло, не угасло. И вдоль иркутских улиц еще кружился и застилал тротуары белесый тончайший тополиный пух. (И город этот с тех пор таким и остался в моей памяти – тополевым!)

Я брел по белой этой, пушистой пороше – размахивал папкой, посвистывал, с любопытством поглядывал по сторонам. Денек был веселый. По улицам с криками носились мальчишки – поджигали спичками пух. Он вспыхивал сразу же, легко. И по обочинам тротуаров – змеясь, перекрещиваясь – бежали зыбкие синеватые огоньки.

Возле углового дома (того самого, что указан был в адресе) стоял у калитки какой-то долговязый парень – сутуловатый, с унылым профилем – и тоже смотрел на мальчишек. Я спросил его: не знает ли он некоего Шарора… И парень, сощурясь, сказал:

– Это – я сам.

И потом – прочитав письмо:

– Ну, здравствуй. Я о тебе уже знаю. За это время еще одно письмо пришло. Ребята просят помочь… Что ж, я готов. Только – как? Ты вообще-то что намерен делать?

– Не знаю, – замялся я, – может быть, что-нибудь – в здешней газете?..

– Попробуем, – пробормотал он. – Но учти, я вообще-то работаю ведь не здесь, не в городе, – а в строительной многотиражке, на Братской ГЭС… Слышал об этой стройке? Это под Иркутском – недалеко.

– Еще бы! – воскликнул я (хотя, признаться, никогда о ней и не слыхивал). – Разумеется!

– И живу я тоже – там. А здесь, дома, бываю редко, наездами… Тебе, старик, повезло – что мы так с ходу встретились.

Ага! – подумал я, вот оно, начало везения – первый сигнал!..

Шарор наконец сказал, одернув пиджак и поправляя галстук:

– Что ж, пойдем. Представлю. У меня, кстати, тоже есть там дела… Сегодня понедельник, день тяжелый, я обычно предпочитаю другие дни. Но – ради такого случая!..

В редакции было людно, шумно, накурено. Тут царила особая атмосфера деловой суеты и веселого беспорядка… Шарор поминутно задерживался, окликая знакомых, здороваясь с ними. Он знал всех, был своим здесь, чувствовал себя уверенно, свободно, и я ему завидовал…

Возле двери с табличкой «Зав. отделом литературы и искусства» он остановился. Мигнул мне заговорщически. И, толкнув дверь, посторонился, почтительно пропуская меня вперед.

И я вошел, неся перед собою – как щит – кожаную папку с золотым тиснением.

– Привет, Ирина! – Мой спутник обратился к женщине, сидевшей за столом в глубине кабинета. – Вот – гостя привел. Московский поэт.

– Очень рада, – сказала Ирина.

Она что-то читала и теперь распрямилась, подняла голову. Внешность у нее была впечатляющая: седые, коротко стриженные волосы – и бледное нежное лицо. Большие, серые, с влажным отливом глаза. Папироска, дымящаяся в кончиках пальцев. Белая шаль – на хрупких плечах.

– Заехал в наши трущобы и хочет познакомиться с тобой, – продолжал Шарор, – стихи вот принес…

– Что ж, посмотрим, – проговорила Ирина. И улыбнулась мне: – Проходите, пожалуйста, садитесь…

И затем – подняв глаза к Володе:

– Ну, а как ты? Как жизнь?

– Да как всегда. Заботы, хлопоты, ни минуты покоя. – Он быстро глянул на часы. – Извини, Ирочка, потреплемся в следующий раз. Мне в типографию надо, я там срочное клише заказывал для своей газеты. А потом – в промышленный отдел… Еще кое-куда… Побегу! Значит, о друге моем позаботишься?

– Не беспокойся, – усмехнулась Ирина. – Ох, Володя, какой-то ты стал суетливый…

– А что поделаешь? – Он развел руками. – Се ля ви!

И уже уходя – торопливо похлопал меня по плечу:

– Значит, так, старик. Когда освободишься, ищи меня у Сазонова. Ирина объяснит – где… Мы еще увидимся! Если ты, конечно, не застрянешь тут надолго.

Я не застрял тут надолго – но все же поговорили мы хорошо; Ирина была приветлива, мила. Между прочим, она поинтересовалась причиной моего приезда, и я (небрежно раскинувшись на стуле) объяснил ей, что – утомился от Москвы, от пустой суеты столицы; что ищу теперь новых свежих впечатлений и приехал в Сибирь за ними – за романтикой!

– За романтикой! – повторила она, раскрыв мою папку и шурша листами. – В общем-то, судя по вашим стихам, это так… Вы действительно отчетливый романтик. Дай вам Бог! – Ирина посмотрела на меня. – Может, сыщете. – Сквозь папиросный дым блеснули влажные ее глаза. – Может, что-нибудь и найдете… – Она отобрала несколько стихотворений – спрятала их в стол.

И мы простились, условившись, что я загляну сюда снова в конце недели.

У Сазонова (редакционного фотографа) меня уже ждали. Здесь собрались приятели Шарора из разных отделов. И когда я вошел, Володя воскликнул нетерпеливо:

– Наконец-то! Ну, теперь пошли.

– Куда? – спросил я.

– Предаваться чувственным наслаждениям, – внятно выговорил человек с подбритой шкиперской бородою и гнутой трубкой. (Как выяснилось – газетный фельетонист.)

И другой журналист, Лева, –