Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– Прежде всего – в злонамеренной клевете, – сказала мать. – Ножа-то ведь нет! А Ягудас в своем доносе ссылается именно на это. Причем он дважды подчеркивает – обрати внимание, дважды! – что нож лежал в столе, в правом ящике, рядом с какой-то книгой в синем переплете… Как он мог все это знать? Откуда он почерпнул эти сведения? Такая детальность, такая сугубая осведомленность – по мнению Никульшина – оборачивается против самого доносчика. Он что, имел отдельный ключ? или отмычку? И рылся в комнате тайно, когда тебя не было? Но ведь если это так, он сам действовал противозаконно, как уголовник.

Мать говорила это, захлебываясь волнением. Я заглянул ей в лицо. Облитое фонарем, оно было видно отчетливо – и я разглядел там какие-то очень уж жесткие черточки. Она была озлоблена. Она жаждала мести! В общем-то, я и сам, по идее, жаждал того же… Но что же я мог в данном случае поделать? Я ведь знал, кто в действительности проникал ко мне. Отчетливо понимал: как и откуда мог почерпнуть эти сведения Ягудас… Я понимал все! И не было у меня ни сил, ни желания сейчас поддерживать мать. Я не хотел касаться этой темы, задевать ее имя… Старый подонок не назвал его, не упомянул в доносе. Почему же я теперь должен это делать – быть хуже его?

И хотя мать упрекала меня в хитрости (упрекала беспричинно, неправедно!), и выслушивать это было обидно, я все-таки начал сейчас немножко хитрить.

– Знаешь, – сказал я, – это все уже позади. Ты меня выручила – спасибо тебе! Но стоит ли портить оставшееся? Сколько мне осталось жить в Москве? – последние сутки!

– Срок истекает завтра, в одиннадцать вечера, – кивнула, нахмурившись, мать, – и, я думаю, – тебе не стоит рисковать…

– Это бесспорно, – сказал я, – о чем речь! Да и вообще, если бы даже обстоятельства сейчас и изменились в корне – я все равно бы уже не остался в Москве. Не смог бы… Нет, не хочу! Хватит! Раз уж так получилось, я и сам предпочитаю вернуться в Сибирь. И начинать оттуда.

Я закурил и потом – нервно грызя папиросу:

– Если мне вообще суждено когда-нибудь начать… Черт его знает. Попробую еще раз. На новом месте! Но сейчас я, во всяком случае, предпочитаю не думать больше о неприятностях. Не думать ни об этом Ягудасе, ни… – Тут голос мой дрогнул невольно. – Ни о чем другом…

* * *

Я сказал так – и мать согласилась. И на этом мы расстались. Но все же не мог я – в самом-то деле – не мог не думать о Ягудасе! Встретиться с ним мне хотелось. Очень хотелось! И, поднимаясь по лестнице и отмыкая дверь, я заранее предвкушал эту нашу встречу и предстоящий разговор и мысленно видел ошалелое его лицо и трясущиеся, дряблые щеки…

Встречи, однако, не состоялось. Когда я вернулся в квартиру, она оказалась пустой! Сосед исчез. И Наташи тоже не было. И эту последнюю свою ночь – так же, как и самую первую, по приезде в Москву, – я провел без сна, в одиноких раздумьях. Пил чифирь, перебирал бумаги. Приводил в порядок рукописи и вещи и укладывал их в чемодан.

Утром, чуть свет, зазвонил телефон. Я снял трубку – и услышал голос Наташи.

– Вернулся? – спросила она.

– Да. А ты уже знаешь?

– Ну разумеется… – И потом – быстро, приглушенно: – Я сейчас приду!

Глава 9

На круги своя

– Где ж ты ночевала, Наташа?

– У родственников.

– Чего это вдруг?

– Ну, я была с папой. Он теперь – там… Сюда приходить не хочет.

– Из-за чего же?

– Да из-за тебя…

– Это потому, что я освободился?

– Ну разумеется.

– А кто ему сообщил об этом?

– Тот самый капитан, которому он и раньше звонил.

– Звонил – когда?

– Дней пять назад… Тебя как раз тогда не было дома.

– А ты как раз была – не так ли? И слышала все?

– Д-да.

– Значит, ты была в курсе – с самого начала?

– Ну, в какой-то мере…

– Почему ж ты меня сразу не предупредила?

– Не могла.

– Как то есть не могла?

– Ну, не могла я идти против папы! И, кроме того…

– Говори, говори, не жмись. Чего уж там! Давай начистоту!

– Я же все-таки комсомолка.

– Ах вот как!

– Ну да, милый. Ну да! Он мне напомнил о моем долге – и что я могла возразить?

– В чем же этот долг заключается? В доносительстве, в предательстве…

– Я вовсе и не думала об этом. Я просто растерялась… Прости, если можешь! Ты же ведь умный, тонкий – должен все понять…

– Но все понять, еще не значит – все простить.

– Ах, ты очень странный сегодня, холодный какой-то, чужой.

– А каким же я должен быть – интересное дело? После всего, что случилось!

– Ну, не знаю… не знаю. Все-таки наши чувства, любовь…

– Не смей произносить этого слова. Любовь! Молчала бы уж лучше.

Я сидел на диване возле раскрытого, уже уложенного чемодана. Наташа стояла рядом – покусывая губы, теребя косу. Она вбежала ко мне сразу, с улицы; плащ ее был распахнут, и я видел, как тяжко дышит ее грудь.

Я видел, как дышит ее грудь – высокая, туго обтянутая платьем, – и видел медовые, стройные, сильные ее ноги… Но видел все это неотчетливо, как бы в тумане. Переполнявший меня гнев застилал глаза горячею пеленой.

– Возвращайся к отцу! – сказал я.

И при этих словах она вздрогнула, моргнула растерянно, попятилась к дверям.

– Нам говорить больше не о чем. А его ты можешь утешить. Пусть спит спокойно. – Я усмехнулся. – Если сумеет, конечно… С Москвой у меня все кончено, – я уезжаю!

– Куда? – спросила она, глотнув воздух.

– Туда, откуда приехал… Возвращаюсь на круги своя.

– А – когда?

– Нынче вечером.

– С каким же поездом?

– С первым попавшимся… Но – не позже двенадцати.

– Билета у тебя еще нет?

– Это не проблема. Достану.

Было недолгое молчание. Потом она проговорила тихонько:

– Я провожу тебя… Можно?

– Нет, – сказал я. И резким движением захлопнул крышку чемодана.

День этот весь прошел в хлопотах, в суете. После ухода Наташи позвонила мать и пригласила меня к себе. Состоялся, так сказать, семейный обед. И там я – после долгого перерыва – встретился с отчимом. Мы с ним недолюбливали друг друга, не ладили и вообще избегали встреч… Но эта встреча прошла довольно мирно. Может быть, потому, что она была – прощальной? Он был на сей