Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– Ты думаешь, это все было – легко? – сказала мать, улыбаясь сквозь слезы. – Сколько пришлось волноваться, звонить!..

В этот момент Прудков сказал, деликатно кашлянув за нашими спинами:

– Разрешите…

И потом, когда я обернулся:

– Значит, так. Дело ваше приостановлено. (Теперь он говорил со мной – на «вы».) Вы свободны… Но! – Он поднял палец. – Есть одно но. По решению выездной сессии железнодорожного трибунала в Конотопе, в 1947 году, вы были приговорены к шести годам лишения свободы с последующей трехлетней ссылкой… Так вот, теперь вам надлежит немедленно выехать отсюда и возвратиться к месту поселения, в Абакан, в Хакасскую автономную область. У нас имеется специальное указание прокуратуры… Дело ваше приостановлено – но полностью не закрыто. Имейте это в виду! При повторном нарушении ему будет дан законный ход. И тогда уже вас не спасут никакие протекции и связи. Сейчас вам предоставлен как бы последний шанс – так постарайтесь им правильно воспользоваться… Вот так. Надеюсь, все понятно?

– Понятно, – ответил я, – чего уж там…

– Подойдите-ка.

Я подошел – и он вручил мне какую-то бумагу. Это был печатный бланк, на котором значилось: «Я, нижеподписавшийся, (такой-то), обязуюсь покинуть пределы города Москва в течение двадцати четырех часов».

– Ознакомьтесь с текстом, – сказал Прудков, – и распишитесь. И учтите: этот документ обретает силу и вступает в действие с того момента, когда проставляется подпись.

Рука моя, с зажатым в ней пером, невольно дрогнула при этих словах. И подпись получилась неуверенная, какая-то жалкая.

– И еще учтите, – добавил капитан, пряча бумагу в стол. – Нарушение данного обязательства расценивается как уголовный факт. Таким образом, вы – если рискнете на это – к предыдущим двум пунктам добавите новый… А три – это уже круглая сумма! Это весомо! – Он усмехнулся в усы. – Закон – наш Бог. А Бог, как известно, любит троицу.

Глава 8

Последняя ночь

– Послушай, что же произошло? – спросил я, когда мы вышли на улицу.

– Это долго рассказывать, – сказала мать. – Но, в общем, спасибо Казину; он позвонил мне сразу, в тот же вечер… Все началось – с него…

– Казин?! – воскликнул я. – Вот как! Ну, молодец, старичок. – И тут же я устыдился, раскаялся, вспомнив о былых своих сомнениях. – Не подвел все-таки, не предал… Он показался мне тогда каким-то очень уж перепуганным.

– Нет-нет, он сделал все, что мог, – сказала мать. – Перепуганным, может, он и был… Даже наверняка – был! Но тем не менее… Позвонил мне. И моментально – еще одному писателю, когда-то тот работал в органах, а теперь – известный прозаик, лауреат. А потом они оба связались с Никульшиным.

– А кто этот Никульшин?

– Есть такой прокурор, – пояснила мать, – человек заслуженный, орденоносец, вообще – с большими связями. – Она коротко передохнула, поправила прическу. – Никульшин долго со мной разговаривал… Между прочим, он обронил одну странную фразу. «Раньше, – сказал он, – я вряд ли бы смог помочь в таком деле. Теперь – немного легче». Не знаю, что он имел в виду. Но, как видишь, помог! Я еще и сегодня утром у него была, плакала там… Ну почему с тобой вечно что-нибудь происходит?

– Не знаю, – пробормотал я, – так все как-то складывается по-идиотски… А эта нынешняя история вообще какая-то странная. Взять хотя бы случай с ножом! Понимаешь, был у меня финский нож. И они об этом как-то узнали. Но потом, когда пришли с обыском, – финяк исчез, испарился… И тут уже я сам ничего не пойму… Не найду объяснения, не могу отыскать!

– Так чего искать, – сказала мать, – чего искать-то? Твой нож – который был в столе – взяла я.

– Ты? – изумился я. – Когда?

– В тот самый день, когда я прибиралась, – готовилась к приходу Казина.

– Почему ж ты мне сразу не сказала?

– А какой смысл? – Она подняла брови. – Ты бы ведь потребовал его обратно – я же тебя знаю… А так – я решила – будет лучше. На всякий случай! И, как видишь, оказалась права.

И она умолкла, сморкаясь и комкая платок.

– Ты вот все критикуешь меня, – сказала с надрывом, – ругаешь. Дескать, я – плохая мать… Я ведь знаю, как ты ко мне относишься! Может, я, как мать, и действительно не идеал, не ангел. Ах, я слабая женщина. Но, с другой стороны, и ты сам – как сын – тоже не подарочек!

– Да уж ясное дело, – покивал я усмешливо. – Чего там. Мы с тобой два таких монстра, хоть на выставку нас – за деньги показывать…

– Да, да, ты не смейся! Что я с тобой – всю жизнь свою вижу? Что имею? Одни только неприятности. То передачи тебе в тюрьму носи, то бегай по людям – интригуй, выручай тебя… И к тому же ты все время хитришь. Никогда не говоришь мне правду.

– Вот уж нет, – возразил я, – здесь ты малость переборщила. Хитрить – не в моем характере.

– Ах, оставь! – Она махнула платочком. И спрятала его в лакированную свою сумку, звонко щелкнув замком. – Оставь, пожалуйста. Вспомни наш первый разговор! Я тогда сразу спросила: как у тебя с документами – все ли в порядке? И скажи ты правду, я бы тут же придумала что-нибудь… Помогла бы… А ты? Что ты тогда ответил?

– Ну, понимаешь, – начал я невнятно и сбивчиво, – тогда я не мог, не хотел – при Ягудасе.

– Да и с ним тоже, – сказала она. – Я тебя заранее предупреждала: будь осторожен! Опасайся его! Не связывайся вообще с этой семьей. И тут я как в воду глядела! Ты знаешь, что был арестован – по его доносу?

– Догадываюсь.

– Чего догадываться-то? Все точно! Никульшин мне объяснил.

– Ему известны все подробности?

– Наверное, – повела она плечом. – Естественно… На то он и прокурор! Он, между прочим, все время интересовался одной деталью: как, каким образом мог Ягудас проникнуть в твою комнату? Деталька эта – по словам Никульшина – весьма любопытна. Она открывает для нас возможность создать теперь дело против Ягудаса. Как сказал Никульшин, – «возбудить встречный иск».

Мы шли, беседуя, по направлению к дому (милиция находилась неподалеку от меня – на соседней улице). Было уже поздно, и небо занавесилось мглою – беззвездною и белесой, – и пахло сыро и зябко, и на тротуаре лежали жидкие желтые пятна от уличных фонарей.

– Но… Что же мы, конкретно, можем ему предъявить? – спросил я задумчиво. И остановился – как раз под фонарем, в середине светового пятна. – В чем мы можем его