Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

Как иней на вороньем оперенье!

Гегель упрекает Шекспира в затейливых мыслях на одну и ту же тему, но мысли идут логично. Ночь – время любви. Ромео – это солнце. Значит, он – день, который осуществляется во тьме. День приходит на крыльях ночи, оставаясь белым.

Так возникает мысль о крыльях ворона. Предмет двигается, причем он все время сдвигается со слова на понятие. Слова поставлены так, чтобы они дали ощущение именно любви: ночь, день – все только полуназывается. Оно нужно для ощущения несходства.

Так как Ромео – солнце, то рождаются стихи:

Приди, святая, любящая ночь!

Приди и приведи ко мне Ромео!

Дай мне его, когда же он умрет,

Изрежь его на маленькие звезды,

И все так влюбятся в ночную твердь,

Что бросят без вниманья день и солнце.

Если действие и тормозится, то оно тормозится для увеличения эмоционального разглядывания предмета, для вырастания его сущности.

Детали действия тоже выплывают благодаря точной метафоричности, выбранности сравнения из общего.

Метафоричность стиля соответствует напряженности конфликта.

Все напряжено так, что достаточно одному из слуг укусить ноготь, как люди противоположной стороны принимают это за оскорбление и в городе начинается сеча.

В этом неуравновешенном мире, полюбив друг друга и противопоставив напряженность любви ненависти родов, люди выражают свою любовь словами восторга, боя и спора.

Статья Толстого «О Шекспире и о драме» как результат столкновения двух поэтик

Реально язык Шекспира, как это заметил Толстой, основан не только на метафоре, но и на метафоре-каламбуре. Толстой в своей статье 1903 года о Шекспире и драме называет этот способ ведения диалога разговорами «…ни к чему не ведущими, продолжительными». Приведу пример:

Так, например, шут говорит: «Дай мне яйцо, и я дам тебе две crowns». Король спрашивает: «Какие же это будут crowns?» – «А две половины яйца. Я разрежу яйцо, – говорит шут, – и съем желток. Когда ты разрубил посредине свою crown (корону), – говорит шут, – и обе отдал, тогда ты на своей спине нес через грязь своего осла, а когда ты отдал свою золотую crown (корону), то мало было ума в твоей плешивой crown (голове). Если я, говоря это, говорю свое, то пусть высекут того, кто так думает»[117].

Толстой испытывает при чтении таких разговоров «тяжелую неловкость, которую испытываешь при слушании несмешных шуток».

Между тем в речи шута употреблены не только омонимы, то есть одинаково звучащие, но разнозначащие понятия, но и метафора, потому что яйцо разрезано на две части так, как король Лир разрезал на две части свое царство, отдав по половине дочерям, которые его обманули.

Желток совпадает с короной не только словесно, но и тем, что он и корона представляют собой золотую сердцевину вещи: в одном случае – королевства, в другом случае – яйца. Здесь поэт снижает понятие короны и в то же время делает ее близкой, как бы съедобной. Надо не забывать, что в Библии желток по своему вкусу противопоставляется безвкусному белку; вероятно, для Шекспира и этот оттенок сравнения существовал.

Голова короля Лира не золотая, но она лишена не только волос, но и золотой, ей присущей короны.

Толстой упрекает, что герой «Короля Лира» говорит «…тем особенным шекспировским языком, главная особенность которого в том, что мысли зарождаются или из созвучия слов, или из контрастов»[118].

В данном случае контрасты берутся такие, чтобы они в своем противопоставлении говорили о превратности судьбы.

Замечание Толстого, что у Шекспира все люди говорят «…всегда одним и тем же шекспировским, вычурным, неестественным языком», – точно. Указание же его, что таким языком «…не могли говорить изображаемые действующие лица, но и никогда нигде не могли говорить никакие живые люди»[119], – неточно.

Этот способ разговора не был нужен Толстому в его поэтике. Всякая приподнятость речи, условность ее почти всегда отвергается в произведениях Толстого. Правда, можно оговориться, что в так называемых народных рассказах есть влияния приподнятой стилистики Библии и «Житий святых».

Но в основном речь у Толстого подобна обычной разговорной речи. Кроме того, она не является способом прямого выражения психологии действующих лиц. Толстой считает, что человек и не осознает себя до конца, он подбирает слова, приблизительно соответствующие его сознанию, связанные с обычным состоянием людей того же круга, но это не является выражением, прямым отображением внутренней жизни героя.

Толстой не все отвергает у Шекспира, хотя он и считает в общем, что сочинения этого трагика «…заимствованные, внешним образом, мозаически, искусственно склеенные из кусочков, выдуманные на случай сочинения, совершенно ничего не имеющие общего с художеством и поэзией»[120].

Толстой писал 7 марта 1904 года в дневнике:

Сновидения ведь это – моменты пробуждения. В эти моменты мы видим жизнь вне времени, видим соединенным в одно то, что разбито по времени; видим сущность своей жизни: – степень своего роста[121].

Что же иногда видел Толстой, что он соединял в моменты пробуждения?

2 сентября 1909 года Толстой записывает:

Ночью и поутру нашло, кажется, никогда не бывшее прежде состояние холодности, сомнения во всем, главное, в боге, в верности понимания смысла жизни[122].

24 декабря 1909 года Толстой записывает: «Видел во сне отрицание бога и еще возражение на свое представление об общем лучшем устройстве жизни вследствие отказа от борьбы»[123].

Вера Толстого все время сопровождалась колебаниями, он заклинал ее, повторяя одни и те же слова, но никогда не преодолел до конца сомнений.

Но основным для Толстого была жизнь, жизнеощущения человека проснувшегося, попавшего в мир как будто обновленный, непонятный, чужой.

Собственный дом, тот дом, в котором он родился, Ясная Поляна, кажется Толстому домом сумасшедших, и он пишет этим сумасшедшим характеристики. Выписывает скорбный лист он и себе, но сам он человек другой, иначе думающий и видящий, что этот ложный мир не устоит.

В этом ложном мире важно не то, как люди говорят, а то, как они проговариваются, важны их жесты, их языковые ошибки. Это Толстой находил и у Шекспира, но умалял эти элементы стиля Шекспира, вероятно, потому, что иначе нарушилось бы единство характеристики трагика. Вот что пишет Толстой:

Шекспир, сам актер и умный человек, умел не только речами, но восклицаниями, жестами, повторением слов выражать душевные состояния и изменения чувств, происходящие в действующих лицах. Так во многих местах лица Шекспира вместо слов только восклицают, или плачут, или в середине монолога часто жестами проявляют тяжесть своего состояния (так, Лир просит расстегнуть ему пуговицу), или в минуту сильного волнения по нескольку раз переспрашивают и заставляют повторять то слово, которое поражает их, как это делают Отелло, Макдуф, Клеопатра и др. Подобные умные приемы изображения движения чувства, давая возможность хорошим актерам проявить свои силы, часто принимались и принимаются многими критиками за уменье изображать характеры[124].

Здесь Толстой находит у Шекспира элементы своей поэтики, но, умаляя, считает их только умными приемами знатока сценического воплощения.

Судя по статье, Толстой против метафорического стиля, тем самым как будто против метафоры.

В то же время нельзя говорить, что у Толстого нет метафор. Вернее сказать, что у него метафоры носят, так сказать, сюжетный характер.

«Люцерн» и «Альберт» – это рассказы-метафоры о положении талантливого или гениального художника в буржуазном обществе.

В первом случае берется уличный певец, во