Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

меры, чтобы обеспечить полное использование местных производственных сил[1161]. В законопроекте, обнародованном 12 октября 1917 года, предлагалось разделить страну на 12 округов, управляемых региональными экономическими комитетами, подчиненными петроградскому комитету. Их руководителями должны были стать специальные комиссары с «чрезвычайными» полномочиями, опять же включая право задействовать местные войска[1162].

Существовала ли на деле возможность того, что Временное правительство, кое-как управлявшееся А. Ф. Керенским и его директорией, сумеет осуществить такой амбициозный план? У режима не только не имелось орудий принуждения, требовавшихся для его претворения в жизнь; помимо этого, у правительства отсутствовали соответствующие финансовые и товарные ресурсы. В середине сентября 1917 года Петроградское общество заводчиков и фабрикантов констатировало, что страну охватил кредитный кризис. Об этом же говорили и 21 сентября на заседании Совета министров. Спустя неделю был запрещен какой-либо несанкционированный перевод за границу российских денег и ценностей[1163]. В октябре М. И. Фридман, сотрудник Министерства финансов, заявил членам Экономического совета, что казна пуста. В начале августа Н. В. Некрасов и М. В. Бернацкий из Министерства финансов произвели эмиссию новых краткосрочных казначейских облигаций на сумму около 3 млрд руб. Вскоре после этого в оборот было пущено еще 100 млн руб. в кредитных билетах[1164]. Собственно говоря, правительство не имело никакой реальной возможности обеспечить промышленность финансовыми ресурсами, требовавшимися согласно плану Главного экономического комитета. Самое лучшее, что могло предложить Министерство финансов, — учреждение государственной монополии на ряд популярных, но не самых необходимых товаров, включая спички, табак, кофе и чай. Монополия на сахар была учреждена 14 сентября 1917 года. Товарищ министра торговли и промышленности Л. Б. Кафенгауз сомневался в том, что у правительства хватит сил, чтобы обеспечить хотя бы ее соблюдение, так как уже существующие монополии на зерно, хлеб и кожу работали «очень плохо»[1165]. По мнению Кафенгауза, более удачным шагом было бы создание во всех отраслях отдельных синдикатов — коммерческая унификация предприятий, которая бы обеспечила взаимный контроль над торговлей, поставки сырья и принудительное распределение продукции между различными регионами наряду с установлением региональных цен. Иными словами, Кафенгауз предлагал создать экономическую диктатуру под надзором государства, которая бы охватывала все регионы страны[1166].

С учетом выдвинутого украинскими лидерами требования автономии, которое привело к распаду первого коалиционного правительства незадолго до «Июльских дней», едва ли удивительно, что подобное предложение побудило Украину и прочие национальные территории к укреплению их собственной местной власти. Хотя предполагалось, что решение по национальному вопросу, так же как и решение о праве крестьян на землю, примет Учредительное собрание, I Всероссийский съезд Советов уже в июне признал за всеми народами право на самоопределение. Позиция кадетов была совершенно иная. По их мнению, политическая автономия, и тем более самоопределение на территориальной основе не только подорвали бы единство Великой России, но и стимулировали бы стремление к независимости, к которой украинцы и прочие не были, по их мнению, готовы. Этот вопрос стал причиной трений отчасти потому, что партия признала право Польши на независимость и право Финляндии на автономию — в том числе и из-за того, что за это выступали украинские кадеты. Специальной партийной комиссии, созданной в июле 1917 года, было поручено определить, представляет ли собой Украина еще один особый случай[1167]. Комиссия, разрабатывавшая проект новой конституции, которую предстояло принять Учредительному собранию, впоследствии недвусмысленно констатировала, что государство Российское должно быть «едино и нераздельно»[1168].

В начале августа 1917 года украинская Рада постановила, что Временное правительство проникнуто «империалистическими тенденциями русской буржуазии в отношении Украины»[1169]. Национальные собрания в Эстонии и Латвии требовали полной автономии в рамках федеративной России. Литовский сейм постановил, что Литва в ее этнических границах, в то время оккупированная Германией, должна стать нейтральным независимым государством. Второй всероссийский мусульманский съезд высказался за широкую национальную и культурную автономию. При этом форму власти в Туркестане, Киргизии, на Кавказе и в татарском Крыму должно было определить местное население. Впрочем, вопросы автономии и независимости по-прежнему были связаны с тем, по каким принципам — социалистическим или несоциалистическим — будет строиться Учредительное собрание. Они зависели от той степени, в какой Учредительное собрание встанет на путь федерализма. Однако осенью вопрос едва ли сводился только к правам национальностей. Обширный промышленный регион центральной России в целом зависел от поставок хлеба с Украины и из Сибири. Политическая автономия сама по себе ставила проблему снабжения продовольствием, а также его вывоза за пределы этих регионов, либо в рамках хлебной монополии, учрежденной Петроградом, либо по усмотрению местных диктаторских режимов. Так или иначе, им пришлось бы изыскивать какой-то способ справиться с «продовольственным кризисом», как он теперь назывался в газете Временного правительства. Между тем во всех регионах империи, включая Сибирь, Среднюю Азию и Кавказ, а также Украину, автономные местные и региональные власти уже вводили меры, которые, по их мнению, требовались в данных местностях и в любом случае призванные стать основой нового российского федеративного строя.

«Железнодорожная республика»

К сентябрю 1917 года владельцы заводов на Украине и в других регионах, а также в самой России громко говорили о том, что рабочие комитеты толкают страну к экономическому банкротству. Это мнение было не совсем ошибочным, даже если оно мотивировалось желанием обеспечить работоспособность предприятий, но оно было также связано с решительным стремлением заводской администрации сделать это на своих собственных условиях. Общие тенденции к социальной и культурной поляризации, в политическом плане усилившиеся после февраля, теперь охватили и промышленное производство в целом. Если рабочие после Корниловского мятежа все чаще практиковали физический захват своих заводов, то оружием для нанимателей служили локауты и закрытия предприятий. Более того, обе стороны добивались от государства финансовой и сырьевой поддержки, требовавшейся, чтобы выдавать зарплату и приобретать сырье для продолжения производственной деятельности под своим руководством.

Трудно сказать, какие из этих мер являлись оружием слабых, если прибегать к полезной концептуализации, предложенной политологом и антропологом, профессором Джеймсом Скоттом в книге «Оружие слабых: повседневные формы крестьянского сопротивления»: саморазрушительные по своей природе действия рабочих, слабо подготовленных к тому, чтобы надзирать за работой своих предприятий или физически контролировать их, или действия собственников и управляющих, пытавшихся спасти свои заводы посредством локаутов или прекращения работы — временно либо навсегда[1170]. После Корниловского мятежа ни та ни другая сторона, обращаясь за поддержкой к государству, уже не обращала особого внимания на интересы другой стороны. Так, собравшиеся в Петрограде 77 владельцев и управляющих заводов выразили решительное нежелание отпускать своих рабочих на общегородское совещание фабрично-заводских комитетов, назначенное на 12 сентября 1917 года. Однако рабочие, несмотря на угрозу быть уволенными или лишиться отсрочки от призыва в армию, все равно отправились на него и даже потребовали, чтобы