Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

или очередной «корниловщины» справа. Речь шла о том, что любое революционное правительство с самого начала сталкивалось с необходимостью быть и отзывчивым к нуждам народа, и ответственным перед народом — теми рабочими, солдатами и крестьянами, в чьих интересах оно теоретически действовало, вне зависимости от того, пыталось ли оно одновременно защитить элементарные интересы российского класса собственников.

Как и в 1915 году, для либералов вопрос заключался в том, что во время создания нового государства окажется сильнее — правительство, состоящее из ответственных людей, авторитетно действующих, не опасаясь быть отозванными, или правительство, по закону ответственное перед Думой, имеющей такое же право выразить ему свое недоверие, какое теперь получил Предпарламент. Строительством государства с правительством, состоящим из ответственных людей, либералы, как полагал Милюков, занимались в начале 1917 года в рамках деятельности Временного правительства, «выбранного», согласно его знаменитому высказыванию, самой революцией.

Однако то правительство, которое стараниями демократических социалистов возникло в марте, опиралось только на обязательство Петросовета поддерживать его «лишь в той мере», в какой оно будет обеспечивать потребности демократии. В результате возникла примитивная разновидность представительного правительства, вынужденного существовать в атмосфере недоверия. Первые перестановки во Временном правительстве были произведены после апрельских демонстраций. Затем последовало решение ввести в состав кабинета руководителей Петросовета. В начале июля либералы, не согласные с принятыми решениями по национальному вопросу вообще и украинскому в частности, подали в отставку. А в сентябре правительство во главе с Керенским лишилось доверия как либеральных демократов, так и демократов-социалистов, не говоря уже о большевиках или стране в целом. Царский режим был свергнут ради политической свободы, социального благополучия и успешного завершения войны. Но сейчас, когда налицо были самые разные представления о политической свободе и социальном благополучии, могло ли правительство, пусть даже неявно ответственное перед своими избирателями, среди которых не было согласия, поддерживать политическую стабильность хотя бы до созыва Учредительного собрания, да и в дальнейшем?

Более того, демократия требовала непосредственного подтверждения полномочий правительства на всенародных выборах. С учетом остро ощущавшейся «чрезвычайной нужды», с которой в той или иной форме сталкивалась большая часть населения после 1914 года, и проблематичности борьбы с ней, совершенно непонятно, каким образом любой новый демократический режим мог сохранить поддержку тех, кто его «выбрал» и с самого начала требовал экстренной помощи. Революционный режим едва ли мог применить против беспокойных гарнизонов и вооруженных рабочих комитетов даже такое средство, как мощные репрессии, которые собирался развязать Корнилов сперва в апреле, а затем в августе, и не получить в ответ восстания наподобие «Июльских дней». Короче говоря, такие демократические права, как свобода слова и свобода собраний, неизменно усиливали противников режима в большей мере, чем его сторонников. Состояние дефицита и потерь благоприятствовало оппонентам правительства, утверждающим, что у них выйдет лучше.

Не менее сложными были и проблемы, с которыми столкнулись демократические власти в попытках поднять социальное благополучие. Их решение почти наверняка было бы не под силу даже самым «ответственным людям, которым может доверять страна», будь то либеральные демократы или представители демократического социализма. Нужно было каким-то образом удовлетворить большие ожидания, чтобы избавиться от продовольственной уязвимости и тревог, вызванных нехваткой все сильнее дорожавших товаров первой необходимости, и чтобы Россия перестала стоять на грани катастрофы, как министр внутренних дел А. Н. Хвостов выразился еще в конце 1915 года[1183]. При этом огромные размеры многонациональной империи порождали социально-экономическое и культурное разнообразие, снижавшее эффективность единообразной политики, проводившейся Петроградом. Делегирование полномочий из центра на места считалось ключевым рецептом эффективного проведения социальной и экономической политики. Правительство и советы пытались демократизировать местные думы, земства и всевозможные местные комитеты. Однако эти организации и учреждения повсюду обычно действовали так, как им вздумается. С учетом материальных и социальных лишений, с которыми они сталкивались, понятно, что местные нужды занимали их в такой же или даже в большей мере, чем интересы государства. П. Н. Милюков и другие либеральные деятели возмущались недостаточной «государственностью» такой политики. Но как они могли ожидать новых жертв во имя государства от населения, напуганного продовольственной уязвимостью и всевозможными социальными и культурными неурядицами, с которыми нужно было бороться? Непрерывное и повсеместное появление все новых и новых комиссаров, наделенных «особыми полномочиями», вызывало только дальнейшее ухудшение ситуации.

Попытки властей контролировать инфляцию с помощью твердых цен и хлебной монополии сталкивались с не менее, а может быть, и с более сложными проблемами социального характера. Они возникали из-за больших различий между ценами и издержками производства в разных местностях, а также из-за спекулятивной прибыли, которую извлекали из перемещения товаров оттуда, где цены на них были низкими, в те места, где их покупали по более высоким ценам. Порой разные цены на одни и те же товары были в соседних регионах. Попытки местных властей воспрепятствовать вывозу хлеба и других товаров из их регионов приводили к разрушению механизмов свободного рыночного обмена. Они усиливали местный дефицит в регионах, ввозивших хлеб, и создавали новые стимулы для спекуляции. И подавить все это с помощью силы было невозможно, даже если бы демократическое государство имело в своем распоряжении инструменты силового воздействия. То же самое касалось и сбоев в работе транспорта — проклятья сменявших друг друга правительств с начала войны до конца 1917 года, и в еще большей степени, как мы увидим далее, в последующие годы.

Понятно, что за всем этим стояли огромные и беспрецедентные потери, понесенные в ходе войны, равно как и ее непрерывная эскалация. Разумеется, это касалось всех воюющих стран, но в материальном плане особенно сильно ощущалось в России после того, как Министерство финансов исчерпало лимит по вывозу золота и было вынуждено покрывать расходы, печатая деньги, на что пришлось пойти и Германии после ее поражения. Эмиссия государственных облигаций приносила свои плоды, но поступления от нее становились все менее надежными по мере того, как падало доверие к самому правительству. Поэтому инфляция была неизбежна, как неизбежен был и рост нужды и социального недовольства. Увеличение размеров государственного долга, а также расходов на его обслуживание несло с собой угрозу банкротства. Сменявшие друг друга министры финансов безуспешно пытались что-то сделать с этой проблемой, наличие которой влияло на отношения со слоями населения, нуждавшимися в помощи. Все эти вопросы ставили в тупик и лидеров общественного движения, и должностных лиц государства задолго до февраля 1917 года. Неудивительно, что эта ситуация сохранилась и в дальнейшем.

Однако в том, что касалось последствий дефицита в 1917 году, то, пожалуй, самые серьезные из них были связаны с субъективными ожиданиями, а не с реальностью, какой бы суровой она подчас ни была. И то и другое было обусловлено войной. Надежды на