Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

облегчение положения были особенно велики среди демонстрантов и восставших, вышедших на улицы в Петрограде, Москве и других городах в феврале, а затем — в апреле и июле. Взаимные усилия правительства и руководства Петросовета по наделению полномочиями рабочих комитетов, созданию профсоюзов и полной легализации забастовок явно порождали еще более радужные надежды, чему способствовала и примирительная позиция, первоначально занятая промышленниками в ожидании, что рабочих можно будет привлечь к конструктивному решению производственных проблем, если удастся уладить взаимные претензии. Оптимистично выглядела и мобилизация крестьян в местные земельные и продовольственные комитеты.

Все эти сложности кажутся достаточно очевидными, если мы смотрим в прошлое из дня сегодняшнего. В начале XX века сложность положения прояснялась для многих лишь по мере того, как верх брали различные оттенки радикализма. Трудно, например, было быстро ликвидировать дефицит товаров. Причем это было сложно сделать с помощью увеличения объемов производства и налаживания сбыта. Понимая сложность ситуации, и рабочие, и владельцы предприятий обращались к государству в надежде, что оно сможет решить все проблемы и примет меры к тому, чтобы фабрики и заводы продолжали работать. В этих обстоятельствах введение ограничений на забастовки и другие формы протеста приводило к «огосударствлению» социальных конфликтов и к дальнейшему ослаблению реального и морального авторитета государства. И происходило это с невероятной скоростью. Как летом и осенью 1916 года, большое влияние на развитие этих процессов оказала пресса: газеты и журналы разной политической ориентации яростно критиковали любые действия правительства.

Еще до октября 1917 года непревзойденными мастерами критики и политической риторики были Ленин и большевики. Нереалистичным ожиданиям людей вторил все более резкий язык объяснений, снова выстраивавшийся вокруг извечного вопроса русской политической культуры «Кто виноват?». Потери, подобные тем, что были понесены под Танненбергом, с самого начала вызывали вопросы: кто и почему должен за них ответить в верхах. К виновным в поражениях с легкостью относили некомпетентных офицеров, евреев и помещиков. Все немецкое демонизировалось. Убийство незнакомых людей на войне неизбежно влекло за собой определенную дегуманизацию, которая ослабляла нравственные ориентиры людей. Простые вражеские солдаты были олицетворением своей страны и несли личную ответственность за жестокое и смертоносное кровопролитие. Рациональное понимание причин и последствий с готовностью забывалось. Для большинства насилие и убийства стали приемлемыми. Более того, наличие злобного врага на поле боя почти всегда и везде порождает стремление к выявлению внутренних врагов[1184].

Во все более напряженной ситуации дефицита и потерь эти чувства, порожденные мировой войной, давали обильные всходы на почве давней враждебности, в России в большей степени, чем где-либо еще. Они находили свое отражение в крайне политизированном языке социальных различий. Предприятия и фирмы с готовностью очернялись как источники эксплуатации и аморальной наживы. Внешние проявления богатства усиливали глубоко укоренившуюся социальную враждебность к тем, кто буквально и фигурально «таскал на себе шелк и бархат», как мелодраматично предупреждал сам А. И. Шингарев. Во всех крупных державах того времени «рабочие», «буржуазия» и «капиталисты» материализовались в виде исторически антагонистических классов с собственными моральными экономиками, противостоявшими друг другу. Сельские общины отвергали индивидуализм в пользу коллективизма. Пахотные земли, как и вода, по справедливости должны были принадлежать тем, кто их обрабатывает, а не частным собственникам. Неравномерное распределение богатства считалось по самой своей природе несправедливым, так же как и спекулятивная прибыль. Те же, кто был причастен к торговле и промышленности, полагали, что индивидуальные права владения и частная собственность необходимы и для социального, и для личного благополучия, о чем как будто бы свидетельствовала «модернизация» Европы. Относительные изъяны России в этом плане — наличие лишь частично коммерциализованной деревни и враждебность царского государства к предпринимательству и бизнесу — в глазах многих людей служили главной причиной неудач на поле боя.

Более того, как в городской, так и в сельской России указание классовой принадлежности в дискурсе и в документах, несомненно, усиливало ее субъективные элементы, следствием чего в 1917 году было особенно четкое обозначение фронтов эмоционального противостояния и политической борьбы. Все Большие сюжеты, посвященные теме войны и революции в России, справедливо подчеркивали роль большевиков и Ленина, активно раздувавших эту враждебность, начало чему, как мы знаем, было положено задолго до 1914 года. Особую привлекательность большевизму придавала не только его непримиримая оппозиция самой войне, но и то, что Ленин, едва вернувшись в страну в апреле, почти моментально овладел политическим дискурсом, объясняя простыми и правдоподобными словами сложные вопросы дефицита и потерь.

Это в первую очередь относилось к городам, но затрагивало и деревню. 80 % мобилизованных на кровопролитную войну были выходцами из российских сел и деревень. И именно они понесли чудовищно огромные потери[1185]. То, что крестьяне не были непримиримо настроены по отношению к войне и не испытывали особого сочувствия к большевикам, понятно с учетом общей враждебности селян к сторонним «агитаторам», даже если ее трудно подтвердить фактами. Как и на всяких войнах, даже самым набожным и фаталистам было непросто смириться с тем, что их любимые умирают и страдают без какой-либо серьезной причины. Более того, в основе крестьянского патриотизма лежали стремление защитить свою землю и свое право на нее. Если в этом имелись логика и смысл, требовавшие дать отпор врагам, то намного меньше логики и смысла было в том, чтобы переносить войну за пределы страны, особенно при отсутствии нормального снабжения оружием, продовольствием и другими необходимыми ресурсами. Еще до того как на фронте в 1917 году появились радикально настроенные большевики и «Окопная правда», возбуждая солдатские комитеты, в чувствах солдат и их родных решительно преобладало желание мира, которое не следует смешивать с осуждением войны как таковой.

Таким образом, сложная эмоциональная ситуация, в которой большевики пришли к власти, выстраивалась вокруг кровопролития и военных потерь, требовавших какого-либо внятного оправдания, беспокойства, вызванного продовольственной уязвимостью и дефицитом товаров первой необходимости, а также стремления к росту материального благосостояния и социальной защищенности. Политический гений Ленина позволил свести все эти запутанные проблемы к обманчиво воинственному партийному лозунгу 1917 года, который с готовностью писали на своих плакатах демонстранты: «Земли, мира и хлеба!». В Предпарламенте, где лидеры основных российских партий и группировок приступили к обсуждению политики последнего кабинета Керенского, составляя законопроекты для Учредительного собрания, выборы в которое были назначены на ноябрь, кое-кто наверняка задавался вопросом о том, не захочет ли грядущий II Всероссийский съезд Советов в одностороннем порядке заменить слабую коалицию Керенского чисто социалистическим «советским» правительством.

С момента возвращения в Россию через Германию и Финляндию Ленин вынашивал иные замыслы. Критикуя своих более осторожных товарищей, он требовал, чтобы большевики захватили власть. Не имеет значения то, что заставляло его стремиться к власти: было ли связано оно с идеологическими убеждениями, диктовалось ли оно необычайной жаждой