Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

Отдавал должное своим болельщикам Владимир Атлантов, выходя после спектакля из подъезда, где его встречала толпа зрителей, немало которых приезжало всего лишь на один вечер из Ленинграда услышать и увидеть любимого тенора: «В любой мороз. Боже мой, в эти московские морозы! Люди стояли. Конечно, это и умиляло, и волновало, естественно. Я был безумно признателен этим людям, я ценил их, так сказать, стойкость, проявленную по отношению ко мне. И всегда казалось мне, что я этого не стою». Вместе с тем певцу был противен деловой подход к организации собственного успеха и заискиванию перед зрителями: «Публика везде публика. Когда ты поешь так, как следует петь, везде творится то же самое: те же крики, и топот, и ор… Единственное, что я не покупал себе, так это успех. Никогда! Кстати, по поводу криков “браво” в Большом театре. Я знаю, как артисты покупали их. В театре общеизвестно, кто этим занимался. Этого не спрячешь, потому что люди знают, кто как поет. Я не представляю, до какой степени нужно низко пасть, чтобы покупать себе аплодисменты!»

А каковы были отношения Шаляпина со своими преданными почитателями? Федор Иванович как-то узнал, что все билеты на его бенефис раскуплены спекулянтами, тогда их называли барышниками – ибо помимо самого билета они получали сверху еще и солидный барыш. И певец придумал напечатать в газетах объявление о том, что билеты на его спектакль можно получить у него на квартире. Газетчики только съязвили: «Шаляпин открыл лавочку!» Желающих оказалось много, и все они пришли к нему домой. Творилось что-то невообразимое. Певец жил тогда в Большом Чернышевском переулке. Петров-Скиталец вспоминал: «Меня удивило, что весь переулок около его дома был забит народом: толпа была не менее тысячи человек. Лестница тоже была заполнена людьми, стоявшими “в очередь” вплоть до самой двери. Не знаю, почему никто из них не воспрепятствовал мне пройти через толпу и позвонить. Дверь полуоткрылась, но оказалась на цепи, а в щель просунулся здоровенный кулак длиннобородого Иоанна, как Шаляпин называл своего слугу Ивана, и уперся мне в грудь. Только всмотревшись, Иван быстро впустил меня и опять запер дверь с грозным окриком на людей, попытавшихся было проскользнуть вслед за мной:

– Уж вы извините, я по привычке и не посмотрел, кто идет, а прямо кулак выставил. Иначе нельзя – лезут! И ведь какие нахалы! Мы, говорят, друзья Федора, да мы с ним на “ты”, как смеешь не пускать? А куда же тут пустить: их полон переулок, да и врут все… Друзья!.. – с презрением закончил солидный Иоанн. – Знаем мы этих друзей!..

– Зачем же их привалило столько? – спросил я.

– Да за билетиками же за даровыми!.. Чай, сами знаете, нынче наш бенефис! Если таким друзьям даровые билеты раздать, даровой бенефис в ихнюю пользу получится! Русская-то “клака” еще хуже итальянской, – заключил Иоанн, возвращаясь к двери».

Шаляпин в это время готовился к бенефису и был сам не свой: «В халате, небритый, бледный, имел он необычайно хворый вид: жалобно стонал, как умирающий, не находя себе места, как бы в предсмертной тоске. Друзья поддерживали его под руки и с самым встревоженным видом успокаивали:

– Ну, успокойся же, успокойся! Все будет хорошо!..

– В чем дело? – спросил я их.

– Боится! – объяснили мне художники. – Волнуется перед спектаклем… Вы знаете, какую травлю подняли уличные газеты из-за высоких цен в первом ряду партера и лож бельэтажа… Галерка как была 30 копеек, так и оставлена, а вот богатая-то публика подняла газетную травлю. Боится Федор, как бы спектакль не сорвали… Человек, не побоявшийся в свое время всесильной итальянской “клаки”, теперь испытывал смертельный страх перед своим “первым” выступлением в “Мефистофеле” Бойто, которым когда-то покорил Италию, страну певцов. По-видимому, это было оттого, что итальянцев Шаляпин не знал и поэтому не боялся, а “своих-то” знал хорошо».

Шаляпину было отчего прийти в беспокойство, ибо сбор от его бенефиса обещал перекрыть все мыслимые суммы, доселе не встречавшиеся в истории Большого театра, – десять тысяч рублей, и все за счет «шаляпинских» цен – 100 рублей за ложу. Но бенефис прошел с большим успехом. «Впечатление было ошеломляющее. Шаляпин пел мощно, и я не мог себе представить, как он, всего только час тому назад походивший на расслабленного, мог так быстро превратиться в могучего духа. Только в конце пролога, когда голос его, божественно звучавший, опускался на нижние ноты, заметно было, как этот голос чуть-чуть дрогнул на последнем, замиравшем звуке, и весь театр почувствовал, какое сильное волнение теперь уже успокаивалось в нем. Шаляпин нашел свои поводья и почувствовал бразды. Не страшны были тысячи “друзей”, не получивших даровых билетов, даже если они купили себе их и присутствовали здесь», – писал очевидец, представитель небогатой московской интеллигенции, также попавший на бенефис, причем бесплатно. А по Москве долго еще ходил куплет, исполняемый от имени Шаляпина на мотив арии Мефистофеля «На земле весь род людской»:

Я на первый бенефис

Сто рублей за вход назначил,

Москвичей я одурачил:

Деньги все ко мне стеклись!

Мой великий друг Максим

Заседал в бесплатной ложе,

«Полугорьких» двое тоже

Заседали вместе с ним!

Перекупщики билетов были непременными спутниками Большого театра в начале прошлого века. Полиция с ними обыкновенно боролась, но чаще всего побеждали барышники. На спектакли с участием Собинова, Шаляпина драли втридорога. Стоило только подойти поближе к театру, как барышник предлагал потенциальному зрителю свои услуги. Если человек соглашался, то второй барышник пулей мчался в ресторан Вильде за Большим театром, где на случай облавы собирались и держали билеты перекупщики. Городовые тоже оставались не внакладе.

Управляющий Московской конторой Дирекции императорских театров Владимир Теляковский поведал такой случай: «Один купец, закончив свои дела, вероятно, не без посещения ресторана “Эрмитаж” или Большого московского трактира, купил билет на балет “Дон Кихот”. В то время Шаляпин пел в Москве оперу Массне того же названия. Купец был уверен, что услышит “Дон Кихота” с Шаляпиным. Просидев первое действие балета в первом ряду и немного отрезвясь, он стал беспокоиться, что все Шаляпин не появляется. Тогда он сначала строго запросил капельдинера, а потом пошел делать скандал у кассы, что его надули. Дело это пришлось разбирать полицмейстеру театров Переясланцеву, ибо купец ссылался на кассиршу, которая будто бы сказала ему, что Шаляпин поет. Оказалось, что билет у него куплен был не в кассе, а у барышника, который, вероятно, учел его ненормальное состояние и