Царь Иоанн IV Грозный - Александр Николаевич Боханов

Ознакомительный фрагментвеликое княжение сесть». И просил «отца моего Макария» на то дело «благословить меня»[106]. Благословение было получено.

Существуют летописные упоминания о том, что Иоанн венчался на Царство, исполняя волю отца, который велел ему помазаться и «венчаться Царским венцом». В Никоновской летописи говорится, что Василий III перед кончиной благословил своего старшего сына «венцом Царским и диадемами» и повелел ему венчаться на Царство[107]. В Казанском летописце, составленном ориентировочно в 60-е годы XVI столетия, описывается праведная кончина Великого князя Василия Иоанновича. Перед смертью, «взяв на руки своего старшего сына, целовал его с плачем, сказав, он будет после меня царь и самодержец; он омоет слезы христианские, всех врагов своих переживет и победит»[108].

В Постниковском летописце, составленном примерно через три десятилетия после смерти Василия Иоанновича, приводится несколько иная версия предсмертного общения отца (Василия) и сына (Иоанна).

«И принесоша к Великому князю сына его на руках князя Ивана шурин его князь Иван Глинской… Князь же Великий снем с собя крест Петра чудотворца и приложил к кресту сына своего и благословил его крестом, и рече ему: «Буди на тобе милость Божия и Пречистые Богородицы и благословление Петра чудотворца, как благословил Петр чудотворец прародителя нашего Великого князя Ивана Даниловича. И доныне буди на тобе благословление Петра чудотворца и на твоих детях, и на внучатах от рода в род. И буди на тобе мое грешного благословление и на твоих детях и внучатах от рода в род»[109]. О венчании на Царство данная летопись ничего не говорит.

В чине венчания Иоанна Васильевича приводится «слово» Царя, обращенное к Митрополиту, где говорится, что отец повелел сыну-наследнику «помазаться и венчаться царским венцом»[110]. Имеется упоминание и о «духовной» Великого князя Василия, т. е. о завещании, где письменно была выражена воля отца. Но завещание Василия Иоанновича найдено не было. Эту, как выразился один историк, «потерянную грамоту» искали долго, но безуспешно[111]. Учитывая, что такие летописи, как Царственная книга, составлялись при ближайшем участии Царя – сохранились на листах даже пометы, признаваемые многими «царскими», то версия о «воле отца» кажется достоверной. Во всяком случае, именно так хотел сохранить эту историю для потомков сам Иоанн Васильевич. В то же время нельзя не отметить, что это был осознанный и добровольный выбор самого Иоанна Васильевича.

Если принять же расхожую историографическую точку зрения, то получается невообразимая картина. «Распутный» и жестокий «шалопай», с «явно садистическими» наклонностями в семнадцать лет вдруг становится серьезным и ответственным, безропотно принимает сан Русского Царя. Эта абсурдистская ситуация давно озадачивала тех, кто стремился не только «клеймить», но и создавать логически обусловленное историческое повествование.

Все историки признавали, что еще с юных лет Иоанн совершал постоянные паломничества по святым местам России, бывал в самых древних и досточтимых обителях Православия. Некоторые и до настоящего времени убеждены, что это не было зовом души (понятия «душа» в арсенале секулярной науки не существует), а являлось всегда неким тонко рассчитанным политическим актом. И никто почти не пишет о том, что в храмах и монастырях Иоанн часами молился и, уже начиная с юных лет, вставал на молитву в 2 или 3 часа ночи. И так практически каждый день до самой смерти!

Автор, прекрасно знающий фактурную биографию Первого Царя, написал: «В четырнадцать лет Монарх отправился в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда через Ростов и Ярославль в Кирилло-Белозерский монастырь, и окружавшие его обители: Ферапонтов, Корнильев-Комельский, Павлов-Обнорский монастыри. Путешествие было далеким и продолжалось несколько месяцев».

Казалось бы, что паломничество по святым обителям – признак явленного благочестия, свидетельство высоких духовных устремлений Иоанна. Ничего подобного. Читателю предлагается «более простое толкование». Из этого «толкования» следует, что Великому князю просто «надоели дворцовые церемонии» и ему захотелось удовлетворить свою «тягу к странствиям»[112]. Откуда же сие известно? Естественно, что никаких свидетельств не приводится; это просто попутная, но весьма тенденциозная ремарка.

Вообще, столь моментальное перерождение якобы «морально непотребного» отрока в умного и ответственного правителя всегда озадачивало и до сих пор озадачивает тех историков, которые идут не от самого героя, его духовного мира, а от «вполне устоявшихся» морально нетерпимых представлений о нем.

Историк С.М. Соловьев (1820–1879), размышляя о личности Грозного, призывал не заниматься модернизацией нравственных представлений ушедших эпох. «Мы не должны забывать разности понятий, в каких воспитываемся мы и в каких воспитывались предки наши XVI века»[113]. Признав это как своего рода аксиому, историк тем не менее в своих размышлениях не поскупился на беспощадные инвективы по адресу Первого Царя, обвинив его в самых невозможных деяниях, невозможных с точки зрения нравственных представлений именно XIX века.

Прекрасный знаток истории XVI–XVII веков историк С.Ф. Платонов (1860–1933), пытаясь разгадать «историческую шараду», связанную с возникновением Царства, предложил ответы, которые мало чем отличались от сентиментальных умозаключений Н.М. Карамзина, озвученных полувеком ранее. По Платонову, «испорченный и распущенный юноша» после венчания на Царство «выступает перед нами с чертами некоторой начитанности и политической сознательности», и для своего времени – «это образованный человек». Историк назвал имя и до него известного человека, оказавшего «благотворительное влияние» на Иоанна – это Митрополит Макарий. Но при всем том оказывается, что «моральное воспитание Грозного не соответствовало умственному образованию; душа Грозного всегда была ниже его ума»[114].

Старший современник С.Ф. Платонова, В.О. Ключевский (1841–1911), стараясь проследить духовный и интеллектуальный рост Иоанна Грозного, привлек все известные свидетельства. На основании их заключал, что он «был первым из московских государей, который узрел и живо почувствовал в себе царя в настоящем библейском смысле, помазанника Божия»[115]. Сделав столь бесспорный вывод, историк решил пойти вглубь, так сказать, в «лабораторию узревания» и «чувствования», построив очередную логическую схему, лишь обнажившую узость и заземленность всей позитивистской гносеологии, пленником, который, увы! и являлся В.О. Ключевский. Нижеследующие пассажи во всей красе обнажают подобный подход.

«Упорно вчитываясь в любимые тексты (Священного Писания. – А.Б.) и бесконечно о них размышляя, Иван постепенно и незаметно создал себе из них идеальный мир, в который уходил, как Моисей на свою гору, отдыхать (!!! – А.Б.) от житейских страхов и огорчений. Он с любовью созерцал эти величественные образы ветхозаветных избранников и помазанников Божиих – Моисея, Саула, Давида, Соломона. Он сам для себя стал святыней и в помыслах своих создал целое богословие политического самообожания в виде ученой теории своей царской власти».

Ключевский, безусловно, один из самых сведущих отечественных историков; монументальность его эмпирических знаний не подлежит спору. Вместе с тем отсутствие «ока духовного» не позволило ему видеть и воспринимать духовный мир как данность, который, находясь за пределами овеществленного мира, находился и вне русла всех историософских построений

---

Конец ознакомительного фрагмента Купить полную версию книги

---