Годы и минуты - Иван Иванович Гудов

Но я настоял на своем. Мы устроили у себя в колонии большой вечер, подготовили коротенький спектакль. Приехали к нам гости из деревни. Колония приобрела нарядный вид. Мы прибрались, почистились, зажгли всюду свет.

Сперва гости жаловались: у этого чересседельник сняли, у того супонь отрезали, уздечку обменяли.

— Все будет вам выдано, — успокоил я дорогих гостей.

Вечер прошел без особых скандалов, если не считать легких потасовок во дворе. А утром смотрю — пошли мои ребята умываться. Некоторые пуговицы пришивают. Там смотришь — друг другу волосы подстригают. Смотрю сам и не верю: картина необыкновенная.

Не промахнулся я в своем расчете. Дальше — больше. Развернули мы серьезную работу. Каждую шестидневку к нам привозили кинокартины. Девушки из деревни уже безбоязненно приходили к нам на кино, на кружки. Ребята наши стали сдержаннее на язык, перестали ругаться. Я добился в райкоме разрешения организовать комсомольскую ячейку.

Мы устраивали субботники, ходили в колхозы на весеннюю посевную, сажали картофель, оформляли детскую площадку в селе.

Был у нас беспризорник Вася Кошелев. Я уже говорил о нем. Маленький, шустрый, с бегающими глазами. Зимой и летом носил он длинное, до пят, пальто. Шапка у него всегда была надета на глаза. Из-под шапки торчали лохматые волосы. Говорил он мало, неохотно. К нам он был переведен из Уваровки, где был зачинщиком знаменитого бунта.

И вот этот самый Вася Кошелев был у нас секретарем комсомольской ячейки! Он научился хорошо и дельно выступать. Я не раз выезжал с ним в село. И бывало стоим мы на вокзале, ожидаем поезда. На Васе галифе и гимнастерка, аккуратная фуражка, комсомольский значок. Вокруг него собирается молодежь, а он что-то рассказывает.

Стою я, смотрю на него сбоку и не узнаю.

У нас в колонии обнаружилось много талантливых ребят. Работа захватила их, и нашлись у нас свои художники, столяры, слесаря, механики. Открылись любители сельского хозяйства, любители книг и военного дела.

И все же, несмотря на эти удачи, я чувствовал, что воспитание ребят мне не по плечу. Спустя много лет я прочел изумительную книгу писателя Макаренко «Педагогическая поэма». Прочел и подумал: «Эх, если бы она у меня была на Сходне!» У меня нехватало знаний, нехватало простой грамотности. А человек сложнее, чем самая мудрая машина.

ГЛАВА XIII

ТРЕТИЙ ПРОЛЕТ

В Москве строили метро. Люди в клеенчатых сапогах, в широких шляпах, просторных комбинезонах размашисто шагали по улицам, вылезали из-под земли, ехали на грузовиках. Вышки Метростроя глядели поверх дощатых заборов.

Москва строилась. Над грохочущими, полными движения улицами возносились новые этажи, под землей грохотали взрывы Метростроя.

И сразу, как только я очутился в Москве, меня охватило нетерпеливое желание как можно скорее стать участником этой стройки, работать заодно с людьми, которые шли, ехали, спешили навстречу мне, обгоняя меня, пересекали улицы, проносились на грузовиках.

Мои руки соскучились по тяжелым и твердым предметам труда. Сил у меня было достаточно. Надо было только найти, куда их приложить.

На заборах, мимо которых я шел, висели объявления: «Требуются рабочие... Производится набор...»

В селе Семеновском, за Калужской заставой, мы с женой сняли угол в крестьянской избе. Я старался подыскать работу в этом же районе. На глаза мне попалось объявление станкозавода имени Серго Орджоникидзе. В объявлении указывалось, что завод делает револьверные станки. Мне понравилось это. Я решил пойти на завод, который выпускает станки, производящие револьверы. Я еще не знал тогда, что станки эти называются револьверными по принципу своего устройства и совсем не делают наганов.

Станкозавод находился более или менее близко к нашему жилищу. Пять километров, которые мне предстояло ежедневно проходить пешком туда и обратно, не пугали меня.

Я нанялся чернорабочим на завод револьверных станков имени Серго Орджоникидзе.

20 августа 1934 года я получил табель и отправился искать начальника третьего цеха, к которому меня послали работать.

Шум заводского дня слегка оглушил меня. Вокруг гремели тележки-кары, гул железных механизмов сотрясал землю, быстро вращались колеса. Вокруг меня сложной, непонятной мне жизнью жил, шумел и двигался металл. Нескончаемым потоком лились вода и молоко — так мне показалось сперва, пока я не узнал, что это льется эмульсия. Я шел, стараясь занимать как можно меньше пространства. Пол под ногами казался мне почему-то сегодня неверным. Я все боялся поскользнуться. Мне казалось, что сделай я хоть одно неосторожное движение — и меня зацепит, потащит куда-нибудь под эти машины. Но, когда я пригляделся, я увидел спокойные лица молодых рабочих — юношей и девушек. Они были гораздо моложе меня. И мне вдруг стало стыдно, что я в свои двадцать семь лет еще ничему не научился, ничего не умею и трушу чего-то.

Я взял себя в руки, показал первому встречному свое направление, на котором стояла резолюция: «В третий пролет». И меня направили в третий пролет. Там встретил меня старый мастер пролета Семен Терентьевич Поляков. Он участливо расспросил меня, откуда я, где я работал прежде, как попал на завод.

Узнав все это, старик повел меня к другому мастеру — Фиолетову. Это был исполин, мужчина гигантского роста. Огромной рукой своей он взял меня за плечо, и мне показалось, что плечо у меня отвалилось.

— Ну, вот тебе и телега, — сказал великан: — будешь возить детали. Принимайся, друг. В добрый час!

Я с радостью взялся за дело. Хватал детали и бросал их на тележку.

Тяжелая рука Фиолетова опустилась на мое плечо, легонько пригнула меня.

— Так нельзя, приятель, — услышал я. — Так не бросают детали: заусеницы сделаешь.

Впервые я слышал, что на металле могут быть заусеницы. Но детали свои я стал класть бережно.

Нагрузив свою тележку тяжелыми металлическими предметами и деталями, я покатил ее по цеху. Везти тележку было нетрудно. Вагонетку на торфоразработках тащить было куда тяжелее. Может быть, тележка и была тяжелой, но я этого не чувствовал — такой восторг охватил меня, когда я подумал, что наконец-то я работаю на большом заводе.

Третий пролет! Я — рабочий третьего пролета!

Ходики были первым механизмом, с которым я познакомился. Старые, засиженные мухами, полные паутины и мусора деревенские ходики...

Паровик на торфоразработках, который я едва не загубил, был вторым моим знакомством из мира машин и техники.

А вот теперь я вступил в третий, да, в решающий третий пролет моей жизни!

Не чувствуя тяжести, не испытывая усталости, возил я по цеху от станка к станку свою тележку. С непривычки я весь вымазался в масле.