Годы и минуты - Иван Иванович Гудов

От милиции я отказался.

Пришел я с моей компанией на вокзал в Орехово-Зуеве. Только стал у кассы билеты брать, оглянулся — ни одного моего поднадзорного не осталось... Я перепугался. Ну, думаю, попадет мне. Однако билеты взял. Стою с билетами и не знаю, что делать. Через некоторое время смотрю один за одним подходят мои парни. Кто курит, кто жует что-то. Очевидно, настреляли уже.

— Разве так можно? — говорю. — Надо говорить, если уходить собрались.

Они мне:

— Ладно, ладно, мы тебя не подведем. Ты дядя подходящий.

Еду я с ними, а сам не знаю, где это МОНО, как я его разыщу в Москве. Они меня успокаивают — ничего, довезем, не беспокойся.

В МОНО мне сказали:

— Детей мы направим, но провожатых мы вам не дадим. Сами везите.

Я говорю:

— Ладно, отправим сами.

А ребята кричат мне:

— Вези куда хочешь, все равно не убежим, только поскорее!

Рассказали мне, как в Тарасовку ехать. Я отобрал тех, которые имели направление в Тарасовку, а остальным говорю:

— Пока что гуляйте свободные, только имейте в виду: к такому-то часу в таком-то месте чтобы вы были.

— Хорошо, езжай, не сомневайся.

Приехал я из Тарасовки, выхожу из вокзала, действительно, смотрю — все тут. Потом я отвез кого надо в Даниловку, в Сокольники. Последнего нужно было везти в Подсолнечное. Приезжаю туда, спрашиваю, где такая-то колония. Мне объясняют, что до колонии сорок пять верст. Показали дорогу. Я нанял извозчика. По дороге нас захватила вьюга. Я был без калош, в кепке. Замерз основательно. А паренек мой чуть совсем было не закоченел.

Кое-как добрались до села Пятницкого. До Подсолнечного осталось двадцать пять верст. Крестьяне вытащили нас из саней полузастывшими. Отогрели в чайной. Дальше извозчик наш ехать отказался. Нашелся другой мужик, боевой и задорный.

— Давай, — говорит, — повезу. У меня лошадка хорошая, я тебе тулуп хороший дам и пацана твоего одену.

Добрались мы до места, а оказывается, совсем не в ту колонию приехали. Настоящая-то колония находится в семи километрах от станции, а нас в эдакую-то даль напрасно занесло. Переночевали мы у одного крестьянина, а утром отправились в обратный путь. Я сдал мальчика в колонию и вернулся обратно в Москву. Денег у меня не осталось ни копейки. К тому же я забыл, в какую сторону нужно ехать на трамвае. Заехал я куда-то, вылез, смотрю — не Курский это вокзал. Пошел я пешком, спрашиваю всех, как к Курскому вокзалу дойти. Путь лежал через Сухаревку. Есть хотелось ужасно. Я снял с себя толстовку и продал на толкучке у Сухаревой башни. Дали мне два рубля. Я подкрепился, взял билет до Орехово-Зуева и поехал домой.

Попало мне за эту толстовку от жены!..

Потом отправили меня в колонию «Трудовой путь». Поехал я политруком. Дело было осенью, шел дождь, голые деревья гнулись от холодного ветра.

Я приехал на станцию Сходня. От станции до колонии шла лесом шоссейная дорога. За мной прислали лошадь. Звали ее, как я потом узнал, Княжна. Она напоминала старый колченогий стул, на который опасно садиться.

Княжна хромала, шаталась и волокла за собой рваную пролетку, на которой восседал здоровый и гундосый парень. Мы поехали. Кучер оказался общительным.

— Политрук, а политрук? — гнусаво спросил он меня, как только мы отъехали. — Политрук, как тебя звать?

Я говорю:

— Иван Иванович.

— Иван Иванович, смотри, это Сахар-пустыня называется, потому что здесь в Петровки снег не тает.

Вот, думаю, хорошее название! Едем дальше вниз. Проехали реку Клязьму. Слышу опять:

— Политрук, а политрук? Забыл, как тебя звать.

— Иван Иванович.

— Иван Иванович, смотри, это гора Казбек, а вон там — Долина Слез.

И дальше всю дорогу рассказывал мне кучер, какие названия дали ребята холмам, рекам, долинам, перелескам, окружающим колонию.

Наконец мы подъехали к трехэтажному дому с красивыми колоннами. На дворе висели часы. Двор окружали хорошие, прочные постройки. Когда-то это было имение Мартынова, того самого Мартынова, который убил Лермонтова. Убийца Мартынов, так гнусно обессмертивший свою фамилию, был похоронен здесь же, в склепе.

До революции в имении жили потомки Мартынова — последний из них был земский начальник.

Я ступил на большую лестницу и сразу отшатнулся. Она была загажена и замусорена. Валялись разбитые кирпичи, перевернутые расщепленные стулья. Стены были исписаны такими словами, что и неграмотному совестно было бы глядеть. Здание гудело от беспорядочного топота ног и множества крикливых голосов.

Заведующего я нашел в его комнате. На меня хлынуло затхлой сыростью, какая бывает в нетопленных комнатах. Но в комнате еще сохранилась прежняя барская обстановка: столы, хорошие кресла. Стены были обиты бархатом, лежали ковры.

Заведующий оказался славным коммунистом, бывшим командиром Красной армии, рабочим-литейщиком. Он показал мне все свое хозяйство. Тут были коровы, лошади, утки, куры, свиньи. Заведующий поводил меня по сапожной и столярной мастерским, показал электростанцию. Вокруг нас бегали, не обращая на нас никакого внимания, одичалые, рваные ребята, лохматые, нечесаные и грязные. Они курили, ругались, плевали...

— Нет, — сказал я, — я тут работать не буду.

Он стал уговаривать меня:

— Погоди, товарищ, все сделаем, получим обмундирование, постельные принадлежности, все наладим. Давай работать. Нужны люди.

И я остался.

Мы съездили в МОНО, добились денег, получили обмундирование, постельные принадлежности. «Теперь, — думал я, — дело пойдет».

Но, как только ребятам выдали чистое белье и новое обмундирование, они подняли форменный бунт.

— Не видал нас еще свет чистыми и не увидит! — кричали они. — Вы в кого нас заделать хотите?

И через день нельзя было узнать новых вещей на ребятах. Кто пуговицы все посрывал, кто нарочно прожег по́лы, доказывая, что одет не в новое...

Я понял, сколько сил потребуется от каждого из нас, чтобы справиться с этой оравой, чтобы заставить ребят жить по-человечески.

«Да, — сказал я себе, — попал ты, Иван Иванович, в Долину Слез — наплачешься».

ГЛАВА XI

КОНЕЦ МАРТЫНОВА

Был в колонии парень, по прозванью Коля Коренной. Прежде он был вором. Это был рослый и сильный юноша. Он подчинил себе всех ребят и считался «коренным» атаманом всей колонии. Ему были подвластны «подкоренные», стоявшие во главе семерок.

Так было устроено тайное, подпольное самоуправление ребят в колонии.

Коля Коренной был признанным главой воспитанников. Он вел себя безукоризненно, выполнял все поручения, слушался воспитателей. Но я знал, что это по его приказанию тайные