Годы и минуты - Иван Иванович Гудов

А Никита говорит:

— А может быть, лучше на первый день ты возьмешь?

А брат мой двоюродный стоит за плетнем и смеется:

— Ладно, ладно, Ваня, неси домой, не бойся, не буду ругать. Играть-то ты умеешь?

— Умею...

— «Ах, зачем ты меня обожала» знаешь играть?

Растянул я мехи, прошелся пальцами по клапанам и заиграл «Ах, зачем ты меня обожала».

Брат идет рядом да похваливает меня, а я шагаю вразвалку и говорю ему этак через плечо:

— Никакой тут мудрости. Инструмент, конечно, своего требует, но и хитрости особой нет. Это вам, дядя, будет не паровой механизм... Вот на нем бы вы попробовали!..

ГЛАВА VII

Я ВЫХОЖУ НА СЦЕНУ

Бывали на торфоразработках приезжие из города. Они поддразнивали нас болотными чертями и ругали меня с Никитой, что растем мы непутевыми парнями, не видим смысла в жизни. От них мы слышали о комсомоле, и тогда еще, на болоте, заинтересовались мы этим делом.

В деревне гармонь сразу сделала нас с Никитой видными людьми. Мы стали завзятыми гармонистами. Я играл на всех свадьбах. Очень нравилось мне разъезжать со свадебным обозом. Лошадям вплетаются в гривы ленточки, дугу красят еловыми веточками, колокольчики навешиваются... А на передних санях я с гармонью. И даже мой старый недруг поп, который учил меня линейкой в школе, встретившись как-то на свадьбе, сказал мне:

— А из тебя, Ваня, вполне может со временем выйти человек.

Но мне казалось, что не то я делаю, пустым я занимаюсь. Не по этой дорожке в люди выходят. Слышал я о больших делах, которыми занимаются в нашей стране, слышал я, что народу стало легко учиться, что берут теперь в науку всех, кто учиться хочет, а я вот хожу попрежнему неграмотный, да только и радости у меня — на свадьбах гармонь растягивать.

В деревне у нас устроили народный дом. Позвали и меня туда работать по музыкальной части. Плясал я лихо. А во время своих скитаний наслышался много интересных историй. Ребята любили слушать меня, поэтому меня быстро возвели в чин артиста. Стал я участвовать в драмкружке. Только никак я не мог поладить со словом «театр». Как ни бились со мной, а все выговаривал я «киятр». Такое проклятое слово было! На репетиции кое-как скажу «театр», а как на сцену выходить, так опять — «киятр». Хоть плачь!

Мы ставили короткие революционные пьески, и играл я только положительных героев. Эти роли подымали меня в собственных глазах. Я начинал больше уважать себя. И, когда я, играя какого-нибудь красного командира, вбегал на сцену, мне казалось, что там, за рисованными дверьми, остался мой верный серый в яблоках конь и вся деревня видела, что я прискакал на нем.

В ролях, которые я заучивал на слух, были хорошие, большие слова, такие, что мне раньше и в голову не приходили. Теперь мне и в жизни стало говорить легче. Я мог ввернуть в разговоре при случае красивое и умное словечко.

И мне захотелось стать в жизни таким, каким я выходил на сцену, играя храбрых, понимающих жизнь красивых людей, борцов-революционеров.

Председатель местного комитета комсомола, приехав к нам на спектакль, как-то сказал мне:

— Ваня, а тебе в комсомол пора. Ты сирота, пастух, батрак — самый раз тебе в комсомол.

Одному итти в комсомол было страшновато. Я подговорил Никиту Чепелева итти вместе со мной. И мы пошли вместе с Никитой записываться в комсомол.

Мы шли вместе, ремень через плечо, воротник нараспашку. Мы шли и по очереди играли на гармони. Пришли в областной комитет, поставили гармонь на подоконник и сказали секретарю, что хотим записаться в комсомол.

Секретарь сказал, что дело мы задумали хорошее, и посоветовал организовать у нас в селе ячейку.

Тут мы переглянулись с Никитой и, как было условлено, попросили дать нам по нагану. Нам казалось, что комсомольцу необходимо иметь наган. Секретарь засмеялся.

— Это уж после, — сказал он. — Вот станете комсомольцами, посмотрим, какие вы работники, тогда и получите, а пока что организуйте ячейку, запишите ребят, кто хочет. Тогда уж и будем вас утверждать всех заодно.

Мы вернулись к себе в деревню; в этот вечер в народном доме шел спектакль. Зал был переполнен.

— Ну, — говорит мне Никита, — иди, Ваня, на сцену, говори про комсомол.

А я боюсь итти: я привык говорить при народе только то, что выучил по роли, а тут надо самому от себя слова находить.

Затянул я потуже пояс; пригладил волосы и пошел на сцену. Открыл рот, поперхнулся, набрал в грудь побольше воздуха.

— Граждане, — сказал я, — граждане молодежь! Без комсомола плохо. Надо итти в комсомол, будет хорошо. Кто желающий записываться?

Воздух у меня кончился. Слова тоже. Сбежал я со сцены, но меня окружили парни и девушки.

— Верно, Ваня... А ведь правда, давай записываться. Мы уж давно...

Я стал объяснять, что надо написать заявление. На второй день пришло много ребят, и каждый спрашивал, как надо писать заявление. А я и сам-то не мог объяснить. Я тогда еще и газету прочесть был не в силах. Если перенос, так я уж другую строчку никак не найду. Помогли нам ребята, которые учились в четырехклассной школе. Написали заявления, отправили их в комитет, тут же выбрали бюро, и я стал секретарем деревенского комсомола.

В помещении сельсовета нам отвели специальную комнату. Я достал портреты вождей, повесил лампу. Когда я записывался в комсомол, я не совсем себе ясно представлял, что мы должны делать, но дела оказалось очень много. Прежде всего я решил повести борьбу с игрой, которая называлась «соседки». По вечерам в избе собиралось много молодежи. Парни и девушки становились в круг, а тот, кто ходил посредине, должен был выбрать себе любимую или любимого. Кого выбрал, с тем и должен целоваться. А я считал, что не дело комсомольцам целоваться, что не к лицу комсомольцу заниматься этими глупостями. Мне казалось это преступлением, и я решил искоренять зло.

Нашлись и серьезные дела. Наши комсомольцы чинили дороги, следили, чтобы молодежь не пьянствовала в базарные дни. Нас, комсомольцев, стали уважать в деревне. И, хотя я попрежнему ходил пешком, а не гарцовал на серой лошади, я чувствовал, что народ прислушивается к моим словам и дело у меня как