Черные тени красного города - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Кто знает? Тела убитых были привезены в село Красное пароходом; на его траурные, из-за поворота реки звучавшие гудки сбежались селяне. Общественное мнение обвинило в убийстве «коммунистов» – зажиточное село не ладило с местной советской властью. Некоторое время спустя местный совдеп обстреляли из обрезов. Были убитые и раненые. После этого в село пришел карательный отряд.

Войско шло от Волги, от паромной переправы в строгом порядке, тайно. О его приближении в селе не знал никто. Первыми жертвами оказались случайно встреченные на дороге старик и старуха: они шли из лесу с грибами. Были зарублены. Отряд ворвался верхами в деревню, как во вражескую. Убивать начали на улицах – всех случайно встреченных мужиков. Женщин не трогали. Жителей от мала до велика загнали по домам. Потом по этим самым домам пошли. Арестованных сгоняли в три места: в подвал магазина, в пустой амбар на окраине или в трюм парохода. Потом их расстреляли.

Вот рассказ об одном чудом спасшемся, слышанный мной в Красном. «Красноармеец был только что демобилизованный, вернулся в село честь по чести, со всеми бумагами. В тот день, как и все, ничего не знал, у себя на дворе работал, колол дрова. Вдруг – всадники. Один с шашкой наголо на двор въезжает и кричит так грубо: „Эй, ты, кто такой? А ну, покажь документы!“ А тот – солдат, человек опытный. Подхожу, говорит, к лошади слева, за морду лошадиную прячусь, говорю: убери шашку, а сам вижу, что всадник готов рубануть. „Каки таки документы? Вишь, дрова колю, документы в доме“. И все держусь, говорит, за узду-то и к лошадиной голове прижимаюсь, чтобы шашкой не ударил. Он лошадь в сторону поворачивает, а я за ней. „Чего, – кричит, – вертишься?!“ И шашку уже заносит. Ну, жена прибежала, вынесла документы. Тут другой всадник подъезжает, видимо командир; посмотрел бумаги: „Оставь его!“ Так и уехали. Спасся».

По данным кладбищенских записей, в те несколько дней в селе Красном было убито около 150 человек и еще около 400 по уезду. В том числе все духовенство, зажиточные хозяева, верхушка сельского мира.

Это одна история из тысяч. Бунт детей против отцов перерос в фантасмагорию всеобщего взаимного уничтожения. Символом этого перевернутого мира стал щуплый человечек с характерным прищуром монгольских глаз, сидящий на престоле поверженных Романовых. По бокам – два нагана.

На черных волнах анархии

Ультрареволюционная идеология или криминальное сознание?

«Мы, Русь, – анархисты по натуре, мы жестокое зверье, в наших жилах все еще течет темная и злая рабья кровь… Самый грешный и грязный народ на земле, бестолковый в добре и зле, опоенный водкой, изуродованный цинизмом насилия, безобразно жестокий и в то же время непонятно добродушный, в конце всего – это талантливый народ». Так формулировал Максим Горький свои «Несвоевременные мысли» 1 мая 1918 года. Дата примечательна: впервые свой классовый праздник отгуливал победивший пролетариат. Кто привел его к победе? Большевики, но не они одни. Во всех событиях года Семнадцатого – в том числе и в событиях октября – одну из первых ролей играли анархисты. Их социальная востребованность возрастала от месяца к месяцу; порой казалось, что они вот-вот овладеют волей масс и поведут Россию и все человечество за собой – то ли к ослепительному свету земного рая, то ли в черную бездну всеобщего самоубийства. Идеей нации в тот момент был не большевизм, а анархизм. Многообразный, яркий и недолговечный, как фейерверк. Разрушительный, как землетрясение.

«Революция только начинается!»

Ненависть к власти (оборотная сторона страха перед властью) вошла в плоть российской истории, в кровь русского народа и других народов, втянутых в его орбиту. «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет». «Наряд» – государственный порядок, власть. Со времен Нестора разрушительный огонь анархии многократно прорывался сквозь мощный фундамент державы, а бывало – как в Смутное время – сносил здание российской государственности. В давние годы идея вольной волюшки без закона и власти одевалась в армяки ушкуйников, в расшитые казачьи зипуны. Прародителями анархизма на Руси были удалые атаманы, эпические герои-разбойники: Иван Болотников, Стенька Разин, Кондратий Булавин, Емелька Пугачев. На исходе добропорядочного XIX века русский анархизм переоделся в дворянский сюртук и обучился западноевропейской грамоте. Его вождями сделались неуемные пассионарии из родовитых дворянских семей: Михаил Бакунин, князь Петр Кропоткин, Аполлон Карелин. Они же и подвели под вдохновенное разрушительство научно-политическую базу. Всеобщий кризис, в который вверглось русское общество в начале XX века, позволил учениям вождей воссоединиться с инстинктами масс. Звездный час духовных потомков Емельяна и Стеньки настал в 1917–1918 годах.

Едва только рухнуло самодержавие, анархистские организации стали расти с угрожающей быстротой. Как во время извержения вулкана раскаленное нутро земли выдавливает магму сквозь трещины земной коры, так взбунтовавшийся стопятидесятимиллионный народ-анархист выбрасывал на руины российской государственности все новые ультрареволюционные объединения, быстро находившие себе храбрых вождей, немудреную идеологию и замысловатые наименования. Бурлящий Петроград в течение года был центром этого процесса. Анархо-синдикалисты, анархо-коммунисты, анархо-универсалисты, анархо-индивидуалисты, разделившиеся вскоре на «непримиримых», «безвластников», «безначальников», неонигилисты и даже анархо-мистики – далеко не полный перечень течений в этом море. Да и нет такого перечня: состав бесчисленных федераций, конфедераций, ассоциаций, секций, групп, союзов анархистов менялся непрерывно; новые возникали, старые распадались.

Если что и объединяло их всех – так это неуемная революционность. Они ненавидели любую власть. В анархистской листовке обыватель мог со страхом прочитать следующее credo: «Всякая власть – это водосточная труба, по которой различные господа с высоты своих палат спускают вниз, выливают на рабов содержание своих помойных ям и отхожих мест… Власть – паразит, власть – вошь на вашем изнуренном теле». Немудрено, что отношение анархистов к прочим партиям определялось степенью их готовности разрушать существующий строй, каким бы он ни был. Первыми врагами стали эсеры и меньшевики – после того, как в мае 1917 года лидеры этих партий вошли в состав Временного правительства. С большевиками дружба длилась до октября. Анархисты активнейшим образом участвовали в июльских событиях; их лидеры – Иустин Жук, Илья Блейхман, Владимир Шатов – вместе с большевиками и левыми эсерами входили в состав Военно-революционного комитета, руководившего переворотом 25 октября. Их отряды, в том числе дружина «шлиссельбургского диктатора» Жука, участвовали в захвате Зимнего.

Но уже 11 ноября в газете петроградских анархо-коммунистов, носившей романтическое название «Буревестник», появилась статья, выражающая новую политическую программу. О Ленине в ней говорилось дружески-пренебрежительно, как о претенденте в отличники, срезавшемся на простом вопросе. Он – всего лишь «анархист-государственник, еще не до конца освободившийся от марксистской фразеологии». «Большевик ленинский, в сущности, есть только скверный, бессистемный и