Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

— Вы закончили, господин Сато?

— Да, — ответит тот.

— Спасибо вам за ваше участие, господин Сато. Вот мой ответ: у меня есть дочери, но сына у меня нет.

Все это время матушка сидела безмолвно, склонив голову и сложив руки на коленях. Когда отец заговорил, она вздрогнула, но тоже не двинулась с места.

Отец повернулся к ней.

— Жена, — сказал он мягко, — попроси Иси принести доску для го и подать вина для почетного гостя.

Мужчины доиграли партию до конца, ничем не выдав тяжесть на сердце. А мы с матушкой сидели в глубоком молчании, неподвижные, как статуи. В тот вечер, когда няня помогала мне раздеться, я заметила слезы в ее глазах.

— Что с тобой, Иси? — спросила я. — Ты плачешь?

Няня упала на колени, уткнувшись лицом в рукава. Единственный раз я услышала, как Иси причитает, будто простолюдинка.

— О, маленькая госпожа, — рыдала она, — Я не плачу. Я рада. Спасибо богам за то, что я всего лишь прислуга и могу плакать, когда сердце мое болит, и могу смеяться, когда ликует. Дорогая моя маленькая госпожа! Бедный мой хозяин! — еще долго всхлипывала она.

И вот теперь, по прошествии стольких лет, мой брат возвращался домой.

Снег стаял, прошла весна, и на дворе уже стояло лето. Ожидание оказалось очень долгим, но наконец настал день, когда рано утром дверцы алтаря распахнулись. Свечи перед ним горели за часом час — бабушка хотела, чтобы предки приветствовали скитальца, но поскольку в те дни добраться из Токио к нам можно было только на рикше или каго[28], никто не мог предсказать время прибытия. Но вот наконец раздался крик: «Почтенный господин вернулся!», и все, кроме бабушки, поспешили к воротам. Мы склонили головы в уважительном поклоне, но тем не менее мне удалось разглядеть, как мужчина в европейском костюме спрыгнул с носилок, огляделся и медленно направился по старой каменной дорожке к дому. На мгновенье остановившись, он улыбнулся и сорвал пару цветков, торчащих между камнями. Тут же выбросил их и двинулся дальше.

Приветствие в дверях было коротким. Брат и матушка поклонились друг другу, он произнес что-то почтительное. Матушка смотрела на сына с улыбкой сквозь слезы. Внезапно брат рассмеялся и повернулся ко мне, назвав меня «все такой же круглолицей кудряшкой Эцу-бо».

Дзия снял с прибывшего хозяина европейские туфли, и мы все вошли в дом. Брат, конечно же, сразу направился к алтарю. Он поклонился и исполнил все положенные ритуалы, однако слишком спешно и как-то скомкано, — от чего мне стало тревожно. Потом брат отправился поздороваться с бабушкой.

Завершив полагающиеся церемонии, бабушка протянула внуку лакированную шкатулку отца. Брат, склонившись, с подчеркнутой вежливостью поднес ее ко лбу в знак почтения. Немного помешкав, он достал из шкатулки письмо, медленно развернул его и сел, не отрывая глаз от листа. На лице его застыло странное выражение. Мне стало не по себе от того, что я не смогла разгадать, что означает взгляд брата — горечь, отчаяние или облегчение. Послание оказалось коротким. Дрожащей рукой больного на листе было выведено: «Теперь ты глава дома Инагаки. Мой сын, я доверяю тебе». Всё.

Вечером в лучшей комнате дома накрыли праздничный ужин. Брат сидел на почетном месте у токономы. На торжество пришли ближайшие родственники, а к столу подали любимые блюда молодого хозяина. Гости болтали без умолку, но брат все больше молчал. Однако он все же рассказал немного про Америку. Я внимательно наблюдала за ним, пока он говорил. Странный костюм с узкими рукавами и черные носки напоминали одежду слуг, хотя сидел брат как полагается хозяину — скрестив ноги. Говорил он громко, а взгляд его быстро перебегал с одного человека на другого. Я представляла брата иначе — и от этого чувствовала себя неловко. И все же кое-что мне сразу полюбилось. Когда брат улыбался, в его глазах проскальзывал тот же теплый огонек, что так часто светился в глазах отца. Каждый раз, заметив это, я чувствовала, что при всем несходстве это все же был сын своего отца. Несмотря на смутные опасения, в глубине души я знала — что бы ни случилось в грядущие дни или годы, я всегда буду любить брата и всегда буду ему преданна. Так с тех пор и было.

Глава VIII. Рискованные предприятия

Возвращение брата привнесло в наш дом интригующее новшество — письма его друзей из Америки. Сами послания были скучные, в них сообщалось лишь про дела да общих знакомых, поэтому довольно скоро я потеряла к ним интерес. А вот большие конверты необычной формы и узкие листы толстой бумаги, исписанные тусклыми чернилами, обладали каким-то удивительным очарованием. Невиданная раньше писчая бумага, покрытая диковинными горизонтальными рядами знаков, нанесенных пером, выглядела очень непривычно и сильно отличалась от знакомых мне свитков тонкой бумаги в длинных конвертах. На традиционном свитке японец мог написать кистью письмо любой длины, иногда в несколько футов. Писать начинали с правой стороны и выводили иероглифы вертикальными столбцами, разворачивая бумагу влево по мере написания. Изящные черные иероглифы резко выделялись на белом фоне, оттеняясь за счет неровной толщины бумаги, и окрашивались во множество тончайших оттенков, создавая впечатление картины. Позднее в Японии появилась цветная бумага разных тонов, но, когда я была ребенком, только белый цвет считался уместным.

Для писем в Америку брат всегда использовал большие конверты, поэтому я считала, что так положено. Однажды он попросил меня отдать почтальону письмо, вложенное в традиционный узкий конверт с тиснением в виде изящной кленовой ветки. Я очень удивилась, заметив, что в углу приклеена дорогая марка для отправки в Америку.

— Достопочтенный брат, — нерешительно спросила я, — власти разрешат отправить такое письмо?

— Почему нет?

— Я думала, в Америку можно отправлять только те, большие конверты.

— Ерунда! — раздраженно ответил брат.

Затем, смягчившись, добавил:

— Мой запас конвертов закончился, а те, что я выписал из Токио, еще не доставили.

Так изящные кленовые листья отправились в Америку, а мое девичье сердце осталось довольно. То был первый в моей жизни контакт между двумя странами, и мне это понравилось.

Я ничего не имела против Америки, но так много раз приходилось слышать про неприятный опыт тех, кто вел дела с иностранцами, что у меня возникло смутное чувство неприязни к этой далекой стране. Впечатление усиливали пугающие рассказы слуг про «краснолицых светловолосых варваров, у которых нет пяток и