Измена. Верни мне нас - Елена Валерьева

— У вас глаза стали другие.

— Какие?

Он чуть наклонил голову, рассматривая меня с откровенностью, за которую кого угодно другого я бы тут же поставила на место.

— Опасные.

Мне бы уйти.

Вместо этого я почему-то осталась стоять.

— А раньше были какие?

— Красивые. А теперь еще и опасные.

— Ты слишком много себе позволяешь, Кирилл.

— Только в пределах того, что вы сами разрешаете.

Я посмотрела на него.

И впервые не увидела мальчика.

Увидела инструмент.

Это очень некрасивое слово. Очень. И именно поэтому — честное.

Я не влюбилась в него. Не потеряла голову. Не увидела в нем спасение. Я увидела возможность. Способ. Ответный удар. Подтверждение собственной силы. Способ доказать — прежде всего себе, — что меня нельзя безнаказанно предавать и дальше получать ту же тихую, удобную, лояльную жену.

И если уж говорить совсем откровенно, во мне тогда говорила не страсть.

Во мне говорила раненая гордость.

Через два дня мы оказались в ресторане.

Случайно — как это обычно бывает у взрослых людей, которые уже все решили, но хотят сохранить иллюзию естественного хода событий.

Мы обсуждали рабочую съемку, потом заказали вино, потом разговор съехал в сторону, потом он стал смотреть на меня слишком прямо, слишком долго, слишком мягко для просто коллеги.

— Вы невероятная, — сказал он тихо. — И вы это знаете, но почему-то давно себе не верите.

Я усмехнулась:

— Это твой рабочий метод? Говорить женщинам то, что они хотят услышать?

— Нет, — ответил он. — Мой рабочий метод — замечать свет. А у вас он очень сильный. Просто вы его прячете.

Если бы это сказал Игорь десять лет назад, я бы, наверное, расплакалась. От счастья, от узнавания, от того, что меня видят.

Когда это сказал Кирилл, я только почувствовала, как внутри что-то щелкнуло.

Он видел не меня. Он видел момент.

Мою трещину. Мою уязвимость. Мое желание перестать быть брошенной стороной.

— Поехали, — сказала я.

Он моргнул:

— Куда?

— Ты же не настолько глуп, чтобы уточнять.

По его глазам я поняла, что он не ожидал такой прямоты.

Но быстро пришел в себя.

— Поехали, — повторил уже тише.

По дороге я почти не говорила.

Смотрела в окно машины и думала о том, как странно устроен человек. Еще вчера мне казалось, что если я переступлю эту черту, мир треснет, небо упадет, совесть сожрет меня заживо. А сейчас я чувствовала только сухую ясность.

Не было ни дрожи, ни романтики, ни даже настоящего желания.

Только твердая, почти хирургическая решимость.

Это тоже пройдет через меня.

И после этого я уже не буду той, кого предали.

Я стану той, кто тоже умеет бить.

У него была квартира в новом доме. Минимализм, много стекла, серые стены, запах мужского парфюма и кофе, какие-то книги, которые наверняка должны были сообщить посетительницам, что хозяин не только красив, но и не пуст. Я прошла внутрь, сняла пальто, поставила сумку на консоль и вдруг поймала его взгляд — голодный, недоверчивый, почти ошеломленный.

— Вы правда здесь, — сказал он.

— Уже жалеешь?

— Боюсь проснуться.

Я подошла ближе.

— Тогда не спи.

Первый поцелуй был жадным.

Слишком молодым. Слишком стремительным. В нем было больше триумфа, чем чувства, и, наверное, это мне даже подошло. Потому что во мне в ту ночь тоже не было любви. Была злость, превращенная в телесное действие.

Он был хорош. Очень хорош — в техническом смысле этого слова. Внимательный, гибкий, внимательный к реакции, умеющий подстроиться, зажечь, довести до дрожи. Молодость у него была не только в лице, но и в теле — горячая, выносливая, нетерпеливая.

И да, в какой-то момент мне действительно стало хорошо.

Не потому, что это был Кирилл.

А потому, что впервые за долгое время я чувствовала себя не функцией, не матерью, не женой, не частью выцветшего брака — а женщиной, которую хотят так, будто она центр мира.

Это сильный наркотик.

Особенно если ты давно жила на эмоциональном голоде.

Ночью он шептал мне комплименты, касался так, будто я была драгоценностью, смотрел на меня с тем самым смесью желания и восхищения, которую Игорь когда-то тоже умел дарить одним взглядом.

И на страшную долю секунды мне даже показалось, что, может быть, я все делаю правильно.

Что свобода начинается именно так.

Что месть может быть исцелением.

Утро все поставило на место.

Я проснулась рано. Свет был резкий, городской, безжалостный. Простыни пахли чужим домом. Голова была тяжелой. Тело — расслабленным, а душа… душа была как после операции без наркоза. Тихая, пустая, слабая.

Кирилла рядом не было.

Я села, завернулась в простыню и увидела на тумбочке записку.

Спасибо за ночь, богиня. Повторим?

Смайлик.

Я смотрела на этот клочок бумаги и чувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Богиня.

Господи.

Та же дешевизна, только в другой упаковке.

Не любовь. Не близость. Не новая жизнь.

Просто секс. Просто мой крик боли, переведенный на язык тела. Просто попытка доказать себе, что я еще могу выбирать — и тут же понять, что выбор, сделанный из раны, почти всегда пахнет унижением.

Я встала, оделась, умылась в его идеально чистой ванной и долго смотрела на свое лицо в зеркале.

Ничего не изменилось.

И изменилось все.

Потому что теперь я тоже знала, каково это — возвращаться после чужой постели в свою жизнь и носить в себе тайну, которая разъедает изнутри.

На улице моросил дождь. Я села в машину и впервые за много лет расплакалась так, что пришлось остановиться на обочине.

Не из-за Игоря.

Не из-за Кирилла.

Из-за себя.

Из-за того, как низко может упасть женщина, если ей слишком долго больно и слишком долго негде быть услышанной.

И все же, несмотря на слезы, я уже понимала:

это не закончится одной ночью.

Потому что месть, как и любая зависимость, почти никогда не умеет остановиться вовремя.

Глава 16. Алла Утро после мести

Утро после Кирилла было не просто неприятным.

Оно было разоблачающим.

Ночью все еще можно было обманывать себя словами: страсть, свобода, месть, возвращение себе тела, доказательство собственной желанности. Ночью многое можно красиво назвать. Ночь вообще любит подмены — ей к лицу драматические жесты и решения, принятые в жаре.

Утро все снимает.

Слой за слоем.

Я лежала на чужой постели и чувствовала две вещи одновременно: тело — живое, расслабленное, удовлетворенное; душу — как будто вывернули и забыли вернуть обратно.

Это страшное сочетание.

Потому что оно доказывает: телесное удовольствие не обязательно имеет хоть какое-то