Измена. Верни мне нас - Елена Валерьева

Сказала, что срочная командировка. Но даже если бы я была младше на десять лет, я бы не поверила.

Она собрала слишком много вещей для командировки. И слишком мало жизни оставила в доме после себя.

Я помню этот вечер.

Папа ходил по кухне молча, как будто не знал, куда деть руки. Я сидела напротив с чашкой чая, который давно остыл.

— Где мама? — спросила я.

— У нее дела, — ответил он.

— В гостинице?

Он резко поднял глаза.

Я впервые увидела в его лице не взрослую уверенность, а почти растерянность.

— Кто тебе сказал, что в гостинице?

— Никто. Я не дура.

Он сел.

Провел рукой по лицу.

И тогда я вдруг очень остро поняла: каким бы сильным ни казался отец, он тоже может выглядеть как человек, у которого дом рассыпается прямо в ладонях.

— Мы разберемся, — сказал он тихо.

Это была ужасная фраза.

Потому что взрослые всегда говорят «мы разберемся», когда уже не уверены ни в чем.

Я встала.

— Только не ври мне, пап.

Он дернулся, будто я ударила.

А я ушла к себе и впервые за много лет плакала в подушку как маленькая.

Не потому, что точно знала об измене.

А потому, что вдруг оказалось: мои родители не стены. Они люди. Слабые, запутавшиеся, уставшие люди. И от этой правды мир не просто становится взрослее — он становится менее безопасным.

Потом начались их странные недели по отдельности.

Мама звонила каждый день, но как-то слишком бодро. Слишком организованно. Спрашивала про школу, платье, еду, не забыла ли я про стоматолога, но ни разу не сказала «я скучаю по дому». Только «я скучаю по тебе».

Папа стал приходить раньше, но от этого легче не становилось. Он словно пытался занять собой пустоту, которую не понимал как заполнить. Спрашивал, что заказать на ужин, предлагал подвезти, интересовался репетициями, однажды даже пытался сам приготовить пасту и чуть не спалил кухню.

Я смотрела на него и чувствовала две вещи одновременно: жалость и злость.

Потому что мне было его жаль. И потому что я подозревала: что бы там ни случилось, он к этому причастен не меньше мамы. А может, и больше.

Потом мы с мамой сидели в кафе после примерки платья, и я не выдержала.

— Вы разводитесь?

Она замерла.

Поставила чашку на блюдце слишком аккуратно.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что мне шестнадцать, а не шесть.

Мама долго молчала.

А потом вдруг сказала очень тихо:

— Возможно.

Я не помню, что ответила сразу. Кажется, что-то глупое. Что-то вроде «ясно», хотя ничего ясного на самом деле не было.

— Из-за него? — спросила я потом.

— Карина…

— Просто скажи правду.

Она подняла на меня глаза.

И в этих глазах было столько усталости, что у меня мгновенно пропало желание быть жесткой.

— Правда в том, — сказала она, — что иногда взрослые делают друг другу очень больно. Не в один день. Долго. И потом уже не знают, как вернуться обратно.

— Ты его любишь?

Вопрос вылетел сам.

Она закрыла глаза на секунду.

— Да, — ответила почти шепотом. — К сожалению, да.

— А он тебя?

Мама горько усмехнулась.

— Думаю, тоже да.

Я смотрела на нее, и мне хотелось одновременно закричать и обнять ее.

— Тогда почему вы не вместе?

Она пожала плечами:

— Потому что любить — не всегда значит уметь не разрушать.

Это была взрослая фраза. Слишком взрослая. И я тогда поняла, что не хочу такой любви. Не хочу никогда. Если это и есть любовь, то в ней слишком много крови.

Но, конечно, жизнь любит смеяться над нашими клятвами.

Я еще не знала, что пройдет совсем немного времени, и мне самой придется учиться принимать несовершенство тех, кого любишь. Потому что идеальных людей не бывает. И семьи, наверное, тоже.

Только это понимание приходит не сразу.

Сначала приходит страх потерять дом.

Глава 20. Карина Мамин шкаф

После маминого ухода дом изменился странно.

Не драматично, не как в кино, где сразу видно катастрофу: пустые комнаты, гулкая тишина, бокал на полу, разорванные фотографии. Нет. Внешне все почти осталось тем же. Те же стены, те же вещи, тот же свет в коридоре по вечерам.

Изменились мелочи.

И именно они оказались страшнее всего.

На крючке в прихожей больше не висело ее пальто.

В ванной исчезла половина баночек.

На кухне папа не мог найти специи.

В гардеробной появилась пустота, которая почему-то выглядела не как свободное место, а как вырванный кусок жизни.

Однажды я зашла в мамину комнату — тогда она уже жила отдельно, но некоторые вещи еще оставались. Дверь была приоткрыта, и я сначала хотела просто взять зарядку, которую когда-то оставила у нее на тумбочке.

Но открыла шкаф.

И долго стояла, глядя внутрь.

Пустые вешалки.

Несколько платьев, которые она не забрала сразу.

Коробка с шарфами.

На верхней полке — ее духи.

Шкаф выглядел как место после побега.

Как будто из него не просто вынесли одежду. Из него вынесли женщину.

Я взяла один из ее свитеров. Серый, мягкий, тот самый, который она часто носила дома. Прижала к лицу и почувствовала ее запах — крем, немного духов, что-то теплое, привычное, мамино.

И тогда расплакалась.

Не громко. Не красиво.

Просто стояла в шкафу, как идиотка, с ее свитером в руках и понимала: что бы они там ни решали между собой, для меня это уже реальность. Мама больше здесь не живет. И ничего нельзя вернуть одним нормальным ужином или разговором на кухне.

В тот момент в дверь постучал отец.

Я вздрогнула.

— Карин?

Он вошел и увидел меня — с маминым свитером, заплаканную, злую, потерянную.

Лицо у него стало таким, что я сразу поняла: ему больно не меньше.

Но жалеть его в ту секунду я не могла.

— Что? — спросила я резко.

Он посмотрел на шкаф.

Потом на меня.

— Я просто хотел спросить, будешь ли ужинать.

— Серьезно? — усмехнулась я. — Вот это уровень трагедии. Мама ушла, а мы обсуждаем ужин.

Он подошел ближе.

— Я не знаю, как правильно, Карина.

— А раньше знал?

Он молчал.

Я прижала свитер крепче.

— Она пахнет домом, — сказала я тихо. — А дом теперь пахнет тобой и едой на доставку.

Он опустил голову.

И почему-то именно эта его сломленность разозлила меня еще сильнее.

— Не смотри так, — сказала я. — Не надо, чтобы я тебя сейчас жалела. Я не хочу жалеть. Я хочу, чтобы вы были нормальными.

Слово «нормальными» прозвучало глупо, почти по-детски. Но