Измена. Верни мне нас - Елена Валерьева

Отец стоял молча.

Потом очень тихо сказал:

— Я тоже этого хочу.

И тут мне стало совсем плохо.

Потому что если даже он хочет — и все равно ничего не может исправить, значит, взрослость вообще сильно переоценена.

Глава 21. Карина Отец, который не умеет просить прощения

После маминого ухода папа стал странным.

Не в том смысле, что раньше был понятным, а потом внезапно стал инопланетянином. Нет. Просто до этого у него всегда было ощущение внутреннего каркаса. Даже если он уставал, раздражался, молчал, был несправедливым или резким — все равно внутри него чувствовалось что-то несгибаемое. Как будто он знает, куда идет, даже когда все вокруг валится.

А после мамы этот каркас как будто треснул.

Он стал приходить раньше. Стал чаще быть дома. Стал спрашивать, поела ли я, не нужно ли что-то купить, не забыла ли про экзамен, не хочу ли вместе поужинать. То есть формально — все то, чего любой нормальный отец и так должен делать.

Но чувствовалось, что за этим стоит не обычная забота.

А паника.

Паника человека, который понял, что теряет слишком много сразу, и теперь пытается схватить хоть что-то.

Однажды он предложил приготовить ужин сам.

Это было почти смешно. Мой отец и кухня всегда существовали в отношениях вежливого отчуждения: он ел, благодарил, иногда даже вдохновенно хвалил, но сам воспринимал готовку как разновидность форс-мажора.

В тот вечер он сделал пасту.

Переваренную. Слишком соленую. С соусом, который, кажется, состоял из сливок, отчаяния и неуверенной попытки добавить базилик «для итальянского настроения».

Я ела молча.

Он сидел напротив и тоже делал вид, что все нормально.

— Ну как? — спросил наконец.

Я пожала плечами:

— Если честно, преступление против макарон.

И вдруг он рассмеялся.

По-настоящему. Коротко, устало, но живо.

— Понял.

И в эту секунду мне стало так его жалко, что я чуть не заплакала.

Потому что он ведь правда пытался.

Неловко. Поздно. По-мужски топорно. Но пытался.

— Я не умею с тобой разговаривать про это, — сказал он потом, убирая тарелки в раковину.

— Про что?

— Про нас. Про маму. Про то, что произошло.

Я сидела за столом и крутила в руках вилку.

— Тогда не говори как взрослый. Говори как есть.

Он долго стоял ко мне спиной.

Потом повернулся.

— Я виноват перед тобой.

Вот и все.

Не идеальная речь. Не красивая форма. Не психологически выверенное признание. Всего одна фраза.

Но я почему-то именно ее и ждала.

— Перед мамой тоже, — добавила я.

Он кивнул:

— Да.

— И перед собой.

Он слабо усмехнулся:

— Это ты уже добиваешь.

— Ага.

Мы молчали.

Потом я спросила:

— Ты ее любишь?

Он не стал думать.

— Да.

— Тогда почему ты так все испортил?

Вот тут он сел.

Прямо напротив. Вдруг очень уставший. Очень настоящий.

— Потому что любить и уметь жить с этой любовью — не одно и то же, Карин.

Я долго потом вспоминала эту фразу.

Потому что, кажется, именно в ней и было все взрослое несчастье.

Глава 22. Алла Регулярная ошибка

После первой ночи с Кириллом я решила, что все закончено.

Не вслух, конечно. Вслух я вообще почти ничего не называла своими именами. Но внутри было твердое, почти физическое ощущение: это был срыв. Анестезия. Грязный способ заглушить боль. Повторять нельзя — иначе я перестану уважать себя окончательно.

В тот же день я хотела заблокировать его номер.

Даже открыла переписку.

Последнее сообщение светилось вызывающе-беззаботно:

Спасибо за ночь, богиня. Повторим?

Я смотрела на это слово — «богиня» — и чувствовала, как меня передергивает. Будто он назвал меня не красивой, не желанной, не нужной, а просто поставил очередной штамп в своем личном каталоге побед.

Я уже поднесла палец к кнопке блокировки.

И не нажала.

Не потому, что захотела продолжения.

Потому что в этот момент пришло сообщение от Игоря.

Короткое. Обычное. Невыносимое в своей нормальности.

Сегодня буду поздно. Не жди ужин.

Все.

Ни «как ты». Ни «простишь ли ты мою жизнь». Ни даже фальшивой заботы. Просто уведомление. Как будто я не жена, не человек, не женщина, а домашний сервис, который нужно заранее оповестить об изменении графика.

И во мне снова поднялась та же ледяная волна.

Я не заблокировала Кирилла.

Через два дня он написал снова.

Потом еще.

Потом прислал фотографию какого-то идиотского кофе с подписью: Даже американо сегодня не такой горький, как ваше молчание.

Я усмехнулась. Против воли.

Глупо. Дешево. Почти подростково.

И все же в этом было то, чего давно не было в моей жизни: направленное на меня внимание. Не бытовое, не родительское, не деловое, не усталое. Мужское. Прямое. Не стыдящееся желания.

Когда человек долго голодает эмоционально, он начинает путать пищу с мусором.

Это я поняла позже.

Тогда же мне казалось, что я просто беру назад свое право чувствовать.

Мы встретились снова через неделю.

На этот раз не было никакой драматической спонтанности. Все было почти буднично. Рабочий день, разговор после съемки, дождливый вечер, его короткое:

— Я отвезу вас.

И мое спокойное:

— Хорошо.

По дороге я сказала:

— У меня нет к тебе никаких чувств, если ты вдруг начал придумывать роман.

Он улыбнулся, не отрывая глаз от дороги.

— А у меня есть к вам желание. Пока этого достаточно.

Честность иногда выглядит почти благородно, даже если за ней не стоит ничего, кроме гормонов и самолюбия.

— И самоуверенность, — добавила я.

— Она помогает жить.

— Она помогает раздражать.

— Вас?

— Иногда.

— Отлично. Это уже эмоция.

Я покачала головой, но губы сами дрогнули.

С ним было легко в одном очень опасном смысле: он не знал меня прежнюю. Не видел моих провалов, усталости, ночей с температурой у ребенка, обид, накопленных за двадцать лет. Он не был свидетелем того, как я постепенно превращалась из живой девочки в красивую, функциональную, удобную женщину, которая давно разучилась просить любви.

Для него я была просто Алла.

Женщина, от которой захватывает дух.

Сильная. Красивая. Опасная. Желанная.

Ложь? Конечно.

Но очень сладкая ложь.

В этот раз у него дома все было иначе. Или, скорее, иначе была я. Меньше злости. Больше осознанности. Я уже не мстила в чистом виде. Я разрешала себе то, что много лет было под запретом.

Его руки на моей талии. Его взгляд. Его молодое, жадное восхищение. Его способность слушать тело, а не только себя. Его бесстыдное удовольствие от того, что рядом с ним именно я. Все