Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

Петри кивнул и исчез в темноте. Вернулся он через несколько минут с двумя масляными лампами, укрытыми от дождя каким-то тряпьём. Лампы горели тускло, жёлто, и круг света от каждой едва доставал на три сажени, но они хотя бы не гасли.

В их мутном свете мы и приступили к осмотру.

Я ожидал, что отец Евстахий будет стоять в сторонке, морщиться и давать указания, как делал недавно Щукин, но маленький толстый поп оказался совсем другого замеса.

Подоткнув рясу и засучив рукава, обнажив короткие волосатые руки, он полез в самую гущу — буквально полез, карабкаясь по телам, перешагивая, наклоняясь, ворочая мертвяков с ловкостью, которой я от его комплекции не ожидал.

Он приседал на корточки, вглядывался в лица, в раны, в когти и зубы, щупал хитиновые пластины на загривках откормленных, и даже принюхивался — и всё это время что-то бормотал себе под нос, тихо и неразборчиво. То ли молитву, то ли считал, то ли просто разговаривал сам с собой.

Мы стояли рядом и мокли. Григорий — невозмутимый, как скала, с ружьём на плече, но по тому, как он изредка поглядывал на попа, было видно, что даже его проняло. Петри держал лампу и молчал. Мужики с потухшими факелами жались друг к другу и тихо переругивались.

Ерофеич, промокший до исподнего, яростно шипел что-то себе под нос, и, кажется, поминал всех святых сразу, причём в таких выражениях, за которые его самого следовало бы отправить на покаяние.

Продолжалось это действо не меньше часа. Дождь то стихал, то припускал с новой силой, ветер гнал по полю мокрую тьму, и в какой-то момент мне показалось, что эта ночь не кончится никогда, и что мы так и будем стоять здесь до скончания веков, а маленький толстый поп будет лазать по мертвяцким кучам и бормотать.

Вечность. Мокрая, вонючая вечность.

Наконец, отец Евстахий выпрямился, утёр лицо рукавом рясы и посмотрел на меня. Глазки его блестели в свете лампы, и выражение на мокром круглом лице было задумчивое, цепкое — совсем не то ленивое благодушие, с которым он слезал с кобылки час назад.

— А все ли это непокойцы, дитя моё? Или ещё были?

— Ну, ежели какие неупокоенные в округе остались, о том не ведаю, — ответил я. — А кого положили — так все здесь. Ну и ещё трое в лесу лежат, на полянке. Отдельно.

— Веди, сын мой. Показывай.

Ерофеич за моей спиной зашипел, а где-то в деревне послышался смех — тихий, ехидный, и я мог бы поклясться, что смеялся Никодим. Я сам выругался под нос и, кивнув, возглавил процессию.

Мы двинулись в лес.

Дождь в лесу стихал, но зато с веток капало, и каждая капля, попадавшая за шиворот, вызывала желание выругаться. Я шёл рядом с попом и поглядывал на него искоса. Отец Евстахий семенил, подобрав рясу, и даже не запыхался — при всей своей округлости двигался он споро, как человек, привычный к вечной дороге.

На поляну мы вышли через четверть часа. Григорий поднял лампу повыше, и жёлтый свет выхватил из темноты туши костяных стражей — две здоровенные хитиновые громады, лежавшие там, где я их оставил. Дождь размыл кровь, и они блестели — мокрые, чёрные, похожие на валуны.

Стражи отца Евстахия не заинтересовали. Едва мазнув по ним взглядом, он прошёл мимо и направился сразу к телеге. А вот завидев то, что осталось от водителя, он встал как вкопанный. Постоял, бормоча себе под нос, подобрал с земли палку и решительно полез в телегу.

Битых полчаса он лазал вокруг останков, ковырял палкой обугленную плоть, отламывал куски оплавленного хитина, вглядывался в них и что-то бормотал. Приседал, поднимался, обходил кругом, снова приседал, едва не принюхивался… Наконец, поп выпрямился, отбросил палку и посмотрел на меня.

— Это как же вы его упокоить-то смогли? — спросил он. — Глазам своим поверить не могу.

— С божьей помощью, отче, — ответил я, глядя на него. — С божьей помощью.

Отец Евстахий хмыкнул и покачал головой.

— Ну, видать, бог и правда любит тебя, дитя моё, — сказал он. — Раз с такой тварью совладать сумел… Ладно, что я хотел — то увидел. А теперь можно и баньку. Поспела ли?

— Поспела, как не поспеть, — сквозь зубы процедил Ерофеич, с которого текло ручьями.

— Ну, так и пойдёмте, — кивнул поп. — Чего среди ночи в лесу зазря мокнуть?

И с неожиданной для его комплекции прытью спрыгнул с телеги и устремился к деревне — бодро, пружинисто, подобрав рясу и шлёпая ногами по лужам.

Мы потянулись за ним. На тропе я поймал взгляд Григория — и, ей-богу, впервые за всё время нашего знакомства увидел в глазах охотника что-то, похожее на растерянность. Григорий смотрел на меня, и вопрос в его взгляде был яснее любых слов: «Это что сейчас было, барин?»

Я пожал плечами. Самому бы понять.

Шли обратно молча. Дождь стихал, из-за туч выглянул краешек луны, и мокрая дорога заблестела в её свете. Впереди семенил отец Евстахий, за ним — мы, мокрые, грязные, уставшие, и проклинающие всё на свете.

Я вглядывался в спину святого отца, и совершенно ясно мне было пока только одно: отец Евстахий далеко не так прост, каким хотел казаться.

И хорошо бы теперь понять, во что это всё выльется.

Глава 7

После ледяного дождя в тепле избы Ерофеича я утонул, как в перине.

Внутри вроде как ничего не изменилось — писарь спал в углу, свернувшись калачиком на лавке, а тетрадь с подсчётами подложил себе под голову вместо подушки. Сабуров с Щукиным продолжали пить и травить друг другу байки.

Завидев нашу процессию — мокрую, грязную, дымящуюся паром, — Сабуров осёкся. Щукин повернулся к нам, и, увидев отца Евстахия, изменился в лице.

— Доброго вечера, дети мои, — поздоровался отец Евстахий. — Отдыхаете от трудов славных да дороги длинной? — на длинной дороге он сделал особый акцент, и Щукин покраснел до кончиков ушей.

— Ой, отче… — пробормотал он, торопливо вставая и одёргивая мундир. — Простите великодушно. Суета, спешка… Я ведь собирался вас дождаться, да…

— Да запамятовали, — с ехидной улыбкой закончил за него священник. — Понимаю, как же. Ничего страшного, сын мой. Я и сам добрался.

Почему-то слушая отца Евстахия я трактовал «ничего страшного» как «я тебе это ещё припомню». Хотя, вероятно, я был просто пристрастен.

— Значит, говоришь, банька топлена, сын мой? — отец Евстахий повернулся к Ерофеичу.

— Топлена, отче, топлена! — закивал Ерофеич. — Остыла, правда, немного после господ-то,