Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

«изгнать дьяволов, которые управляли ею, – чтобы, доказывая свою состоятельность, добиться того покоя, который, по ее представлениям, достигается только уверенностью в себе, – чтобы через танец управлять своими эмоциями, обеспечив канал, по которому они могут течь и вызывать любовь или жалость, или счастье, по своему желанию».

Чувство неудовлетворенности романом не покидало Скотта и, как он позже написал в «Отголосках века джаза», он начал замечать признаки того, что подходят к концу годы расцвета как его, так и Америки:

«К этому времени мои ровесники начали исчезать в темном чреве насилия. Один мой школьный товарищ убил жену и покончил с собой на Лонг-Айленде; другой «случайно» рухнул с крыши небоскреба в Филадельфии, третий – намеренно – с небоскреба в Нью-Йорке. Один был убит в подпольном баре в Чикаго; другого забили в подпольном баре в Нью-Йорке, так что он доковылял до дому в Принстонском клубе, чтобы тут же скончаться… И я не выискивал со тщанием эти катастрофы – то были мои друзья; более того, все эти дела случились не в пучине депрессии, а в дни процветания».

Когда весной 1929 года истек двухлетний срок аренды «Эллерсли», они вернулись в Париж, так что Зельда смогла возобновить свои занятия балетом с Егоровой. Она продолжила и писать, но на этот раз беллетристику, цикл рассказов о судьбах шести молодых женщин. Пять из них были опубликованы – все под общим именем – и таким образом она стала впрямую конкурировать с мужем, который всё еще бился над своим романом. Напряженные занятия танцами и литературным творчеством начали сказываться и на двадцативосьмилетнем теле Зельды, и на ее психическом здоровье. А Скотт все так же ощущал себя покинутым, как объяснял в пронзительном письме Хемингуэю:

«Я теперь вырубаюсь часам к одиннадцати, так что слезы из глаз, а может, это джин переливается через край, и тут я рассказываю проявляющим интерес друзьям и знакомым, что нет у меня никого на всем белом свете, да и мне на всех наплевать, в том числе и на Зельду, и, часто, на окружающую меня компанию – после чего окружающая компания имеет обыкновение становиться не такой уж окружающей и я очухиваюсь в каких-то непонятных комнатах каких-то непонятных дворцов. Оставшееся время я пребываю в одиночестве, работая или пытаясь работать, или размышляя, или читая детективы – и прихожу к выводу, что любой в моем душевном состоянии, к тому же никогда не умевший держать язык за зубами, компания весьма посредственная. Но стоит мне напиться, как им приходится за все это платить, платить и платить.

Когда Фицджеральды вернулись на Ривьеру, чтобы провести там лето и раннюю осень, Скотту удалось завершить две главы романа («Ночь нежна» претерпит семнадцать редакций и не будет опубликована до 1934 года), а Зельда впервые танцевала на профессиональной сцене в Ницце и Каннах. Но когда они возвращались в Париж, Зельда схватилась за руль и попыталась направить автомобиль в пропасть; она продолжала вести себя неадекватно всю осень и начало зимы 1929–1930 гг. По ее словам, «мы посещали изысканные места с очаровательными людьми, но я была неряшлива и меня это не беспокоило». В сентябре неаполитанский театр оперы и балета «Сан Карло» предложил ей сольную партию в «Аиде», но по необъяснимым причинам она предложение отвергла. Февральская поездка в Северную Африку – попытка Скотта отвлечь Зельду от неистовых занятий балетом – успехом не увенчалась. В «Моем утраченном городе» Скотт ошибается, указывая, что известие о крахе фондовой биржи донеслось до них во время поездки («мы услышали глухой далекий грохот, эхо которого разнеслось по всей пустыне»); однако он совершенно прав, заметив в «Отголосках эпохи джаза», что с падением фондовой биржи завершилась самая дорогая оргия в истории. Неминуемым было разорение и самих Скотта и Зельды. Когда они вернулись в Париж, Зельда продолжила свои классы с Егоровой, постепенно впадая в патологическую зависимость от своей наставницы и все более истощаясь как психически, так и физически. Когда в апреле она попала в клинику «Мальмезон» в окрестностях Парижа, в больничном отчете говорилось, что при поступлении она непрерывно повторяла: «Это чудовищно, это ужасно, что со мной станет, мне нужно работать, но я не могу, я должна умереть, но все же нужно работать. Я никогда не вылечусь, позвольте мне уйти». Душераздирающе пророческие слова: она так и не сможет по-настоящему исцелиться, и хотя время от времени выходила из различных клиник и институтов, в которые ее помещали, но вернуться к нормальной жизни так больше и не смогла. Практически ровно десять лет разделяют день свадьбы Фицджеральдов, 3 апреля 1920 года, и день 23 апреля 1930 года, когда она переступила порог клиники «Мальмезон».

Пробыв в «Мальмезоне» чуть меньше месяца, Зельда выписалась и вернулась домой в Париж, где продолжила уроки балета. Однако после пережитых галлюцинаций и попытки самоубийства ее положили в клинику «Вальмон» в швейцарском Глионе, где в начале июня 1930 года ее обследовал доктор Оскар Форель, который перевел ее в собственную клинику «Ле Ривс де Пранжен» в Ньоне на Женевском озере. Вскоре после поступления Зельды в эту клинику, Фицджеральды обменялись упоминавшимися ранее длинными письмами, полными воспоминаний.

50. Зельде

[Лето 1930]

Рукопись(черновик), 7 стр.[56]

[Париж или Лозанна]

Написано с Зельдой, отбывшей в клинику

Теперь я знаю, что те дни, когда мы возвращались с юга, с Капри, были одними из самых счастливых для меня – но ты была больна, и дома счастья уже не было.

Я тогда долгое время был несчастен – когда за полтора года до этого провалилась моя пьеса, когда я год работал не покладая рук – двенадцать рассказов, роман и четыре статьи за это время, – когда никто в меня не верил и некому было меня понять, кроме тебя, а под конец и твое сердце предало меня, и тогда я остался действительно один, без тех, кого любил. В Риме мы были унылы, и я все еще работал над корректурой и еще тремя рассказами, а на Капри ты заболела, и казалось, что во всем мире ничего не осталось от счастья, куда ни посмотри.

Потом мы отправились в Париж. И вдруг я понял, что все это было не напрасно. Я добился успеха – наивысшего в своем ремесле – всяк мною восторгался, и сам я был горд тем, что сотворил такую хорошую вещь. Я встретил Джеральда и Сару, которые подарили нам свою дружбу, и Эрнеста равного мне и такого же идеалиста. Я надирался с ним в легкомысленных кафе на Левом берегу и пил с Сарой и Джеральдом в их саду в Сен-Клу, но ты бесконечно болела, и дома все было невесело. Мы отправились в Антиб, и я был счастлив, но ты по-прежнему болела и лечилась всю осень и зиму, и весну, а я все время был