Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

жили на улице Тильзит, в красном плюше, и Тедди заходил к нам на чай, а на рынки мы ходили с Мерфи. Еще были Виманы и Мэри Хэй, и Ева Ле Гальенн, и прогулки на рассвете в Булонский лес, и вечера, когда мы все играли в «Ритце» в «свои соседи». Еще были Танти и ночи на Монмартре. Мы поехали в Антиб, и я все время болела и слишком часто пила Dial[84]. Мерфи остановились в Hotel du Cap, и мы их видели постоянно. Вернувшись в Париж, я от нечего делать стала брать уроки балета. В Рождество, когда приехал Маклиш, я опять заболела, и доктор Грос сказал, что бесполезно пытаться спасти мои яичники. Я постоянно болела и делала picqures[85] и все такое, а ты, разумеется, все отдалялся и отдалялся. Ты нашел Эрнеста и кафе «Де Лила» и вовсе не обрадовался, когда доктор Грос отправил меня в Сали-де-Беарн. На вилле Pacuita я болела непрерывно. Сара принесла мне вещи, и мы устроили обед для отца Джеральда. Мы поехали в Канны и слушали Ракель Миллер[86], и обедали под водопадом фейерверков. Ты не мог работать, потому что комната оказалась сырой, а еще ты разругался с Мерфи. Мы переехали на виллу побольше, и я уехала в Париж, где у меня удалили аппендикс. Ты все время пил, и после одной потасовки какой-то человек позвонил в больницу. Мы вернулись домой, и я хотела, чтобы ты поплыл со мной в Жуан-ле-Пен, но ты предпочел быть там, где повеселее: на пляже Гаруп с Морисом Гамильтоном, Мерфи и Маклишами. Затем ты отыскал Грейс Мур, Рут и Чарли[87], и лето пошло, одна попойка за другой. Мы спорили из-за Дуайта Вимана, и ты часто оставлял меня одну. Было слишком много народу и слишком много занятий: каждый день то одно, то другое, и дом наш всегда был полон. Часто случалось, что ты, с Джеральдом и Эрнестом, и вовсе не приходил домой. Были спящие англичане, которых я обнаружила, как-то спустившись утром, и Боб, и Мюриель, и Уолкер[88], и Анита Лус, всегда кто-нибудь – Алиса Деламар и Тед Руссо, и наши поездки в Сен-Поль[89], и записка от Айседоры Дункан, и сельские пейзажи, проплывающие сквозь дымку «Шамбери Фрез» и «Грав». Такое у тебя случилось лето. Я купалась со Скотти, если только не сопровождала тебя, по большей части против собственного желания. Потом у меня разыгралась астма, так что я чуть не умерла в Генуе, и мы вернулись в Америку – еще более отдаляясь друг от друга, чем прежде. В Калифорнии, хотя меня ты не отпускал от себя ни на шаг, сам вступил в вопиюще чувственные отношения с ребенком[90]. Ты сказал, что в твоей жизни я больше не нужна, и при этом устроил сцену, когда Карл[91] пригласил меня на ужин с ним и Бетти Компсон. Мы поехали на восток: я неустанно обустраивала «Эллерсли» и добилась успеха. Была наша первая домашняя вечеринка и ты, и Лоис – а когда в доме все было сделано, я стала брать уроки танца. Тебе это не понравилось, потому что ты увидел, что это делает меня счастливой. Ты злился из-за репетиций и настаивал на тренировках. Ты уехал в Нью-Йорк, чтобы повидаться с Лоис, а я познакомилась с Диком Найтом на вечеринке в честь Поля Морана[92]. И снова, хотя сам ты к тому времени основательно запутался в собственных чувствах, однако запретил мне видеться с Диком и был в ярости из-за письма, которое он мне написал. На корабле ты не обращал на меня ни малейшего внимания, разве что запретил остаться на концерте с этим, как его там звали… Думаю, не было в моей жизни ничего более унизительного и скотского, чем скандал в Генуе, которого ты, наверное, даже не помнишь. Мы жили на улице Вожирар. Ты постоянно был пьян. Ты не работал, и по ночам, когда ты вообще возвращался, тебя волокли к дверям таксисты. Ты говорил, что во всем виновата я, потому что весь день танцую. А что мне оставалось делать? Ты вставал к обеду. Ты не оказывал мне никаких знаков внимания, но жаловался на мою неотзывчивость. Все лето ты буквально не просыхал. Дошло до того, что я вообще перестала спать и у меня снова открылась астма. Ты злился, когда я не ходила с тобой на Монмартр. Ты приводил к обеду пьяных студентов и злился, что мне уже все безразлично. Мне начала нравиться Егорова – когда мы возвращались на пароходе, я сказала тебе, что боюсь, в наших отношениях с ней есть что-то ненормальное, и ты рассмеялся. Возник более или менее громкий скандал из-за Филипсона, но ты даже не попытался мне помочь. Ты вернул Филиппа[93], и я больше не могла вести хозяйство; он проявлял непокорство и вел себя оскорбительно по отношению ко мне, а ты не желал с ним расстаться. Я стала еще усерднее заниматься танцами – ни о чем другом я просто не думала. К тому времени ты был уже далеко, и я пребывала в одиночестве. Мы вернулись на улицу Палантин, и ты в пьяном угаре наговорил много такого, из чего я поняла не больше половины: но я поняла про наш ужин у Эрнеста. Только я не поняла, почему это так важно. Ты все чаще и чаще оставлял меня одну, и хотя во всем винил жилье или слуг, или меня, сам-то знал истинную причину твоей неспособности работать: то, что ты всегда полночи где-то шлялся и постоянно был болен и пьян. Мы поехали в Канны. Я продолжала свои уроки, и мы ссорились. Ты не дал мне уволить няньку, которую ненавидели и я, и Скотти. Ты опозорился на вечеринке у Барри[94], на яхте в Монте-Карло, в казино с Джеральдом и Дотти[95]. Много раз ты не приходил ночью домой. За все лето ты лишь раз зашел в мою комнату, но мне было все равно, потому что по утрам я ходила на пляж, днем брала уроки, а вечером гуляла. Я нервничала и недомогала, но сама не понимала, в чем дело. Я только знала, что с трудом выношу большие скопления людей, как на вечеринке у Уильяма Дж. Локка, и что хочу вернуться в Париж. Мы обедали у Мерфи, и Джеральд несколько раз сообщил мне весьма многозначительно, что Немчинова[96] сейчас в Антибе. Однако я все равно не понимала. Мы вернулись в Париж.