Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

лбу, и другая музыка, падающая в живот по высокой параболе, и еще что-то из Шумана, тихое и нежное, и печаль мазурок Шопена. Иные из них звучали так, словно он думал, что не способен их сочинить – а еще безумие виражей, виражей, виражей пронизывающих непреклонность Листа. Затем изначальность мира в Африке[100] – и исчезла потребность в общении. Арабы, бредущие по просторам; странная особенность их глаз и запах муравьев; отстраненность, будто находишься по ту сторону черной марли – бесстрашная подавленность, а потом конец всему на Пасху[101]. Но даже это было лучше, чем эта глупая нерешительная оболочка, которой я стала теперь. Я так боюсь, что когда ты придешь и обнаружишь вместо меня распад и пустоту, тебя охватит ужас. Похоже, я не знаю ничего присущего человеку тридцати лет: наверное потому, что я так основательно истощила себя, напрягаясь каждым нервом в тщетной попытке добиться своего, когда все обстоятельства против меня – Ты не против, что я так вот пишу? Не беспокойся, это не очередной приступ мании величия. Я просто в поисках, а с тобой это проще. Тебе придется перевоспитать меня – но прежде тебе нравилось дарить мне книги и о чем-то рассказывать. Я никогда раньше не сознавала, насколько сильно от тебя зависела. Доктор Форель говорит, что это пройдет. Если разум мой очистится, то, уверена, мы сможем им воспользоваться – Надеюсь, что стану другой. Представляю, какой ужасной занудой была для тебя.

Почему ты никогда не пишешь о том, чем занимаешься, о чем думаешь и как тебе одному —

Я не могу разобраться во всем этом мрачном опыте, поскольку не знаю, сколько в нем было случайного, а сколько преднамеренного – насколько велика роль, которую сыграли обстоятельства, и какая доля умышленных действий – но если существует такая штука, как искупление, то это оно и происходит, и я надеюсь, ты простишь мне остаток моей роли.

Люблю,

Дорогой —

Когда ты придешь?

54. Скотту

[Лето 1930]

Рукопись, 8 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

В своем письме ты говоришь, что я могу писать, когда ты мне нужен. Впервые с тех пор, как я оказалась в Мальмезоне, я почувствовала в себе что-то получеловеческое и способна сосредоточить внимание и не блуждать в черном ужасе, как было так долго. Хотя физически я больна и вся покрыта экземой, но все равно хочу тебя видеть. Я одна и, похоже, неспособна существовать в этом мире ни на каких условиях. Если ты не хочешь приходить, может быть, зайдет Ньюман.

Пожалуйста, не пиши мне об ответственности. Я устала копаться у себя в голове, пытаясь осознать ситуацию, достаточно сложную и для ясного сознания. Я не могу сейчас, без достаточных оснований, взять на себя вину, ведь раньше я ничего такого не чувствовала. В любом случае, вина значения не имеет. Важно другое: использовать оставшиеся ресурсы, чтобы направить жизнь в приемлемое упорядоченное русло, не имеющее ни малейшего сходства ни с Калькуттской черной ямой, ни с клеткой кардинала Балю. Ты, разумеется, волен поступать по своему усмотрению. Если я когда-нибудь обрету достоинство и покой, то не сомневаюсь, что найдется чем наполнить следующие двадцать лет человека, желающего для этого поработать, так что не считай, будто у тебя остались какие-то обязательства по отношению ко мне, сентиментальные или иные, разве что ты примешь их на себя с охотой, как поступал, когда я была молодая, счастливая и совсем не такая, как сейчас.

Мне бесконечно жаль, что я не ответила благодарностью за твои попытки помочь мне. Постарайся понять, что люди не всегда рациональны, когда мир неустойчив и колеблется, как это представляется больной голове – Все оттого, что я месяцы прожила как в тумане, населенном одномерными существами и дрожащими домами, пока не перестала отличать оптические иллюзии от реальности – оттого, что голова и уши непрестанно пульсируют, а дороги пропадают, пока наконец я не утратила всяческий контроль и здравый смысл и не попала сюда полуидиоткой. Сейчас я хотя бы могу читать и, как только смогу, закончу несколько наполовину готовых рассказов. Не мог бы ты прислать мне «Технику драмы»? Я ужасно хочу попробовать написать пьесу и уже начала немножко.

Скотти не пишет, но я знаю, что она счастлива с Мадемуазель. Я рада, что тебе лучше. Странно, что когда-то мы были маленькой любящей семьей – защищенной дома от всех невзгод —

Спасибо тебе за книги —

Весело было в Париже? Кого там повидал, порозовела ли площадь Мадлен в пять часов и струились ли на площади Согласия фонтаны, с пустотелой изысканностью обрамляя пространство, и пробивалась ли синева из-за колоннад на улице Риволи сквозь решетку Тюильри, и был ли по-прежнему металлически сер в лучах солнца Лувр, и нависали над кафе деревья, вспыхивали ночью огни, звенели блюдца, и клаксоны играли Дебюсси?

Я люблю Париж. Как он там?

55. Скотту

[Лето 1930]

Подписанная рукопись, 1 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Бесполезны мои попытки написать тебе, потому что если я сейчас пишу одно, то тут же начинаю думать совсем другое. Я хочу тебя видеть. Не знаю почему, но я все время предчувствую беду. Мучительно, что ты не можешь объяснить мне, в чем дело, поскольку не принимаешь мои объяснения. Как тебе известно, я человек или была человеком, обладавшим некоторыми способностями, пусть даже скромными, и если бы когда-нибудь смогла осознать, в какой ситуации оказалась, то куда лучше справилась бы с ней. В нынешних обстоятельствах я просто ползаю в темноте и поскольку не могу сосредоточиться ни на чтении, ни на письме, то, похоже, нет для меня никакого выхода. Я не хочу лишиться разума. Дважды со мной случались ужасные вещи из-за неспособности выразить свои мысли: первый раз перитонит, из-за которого я на два года стала инвалидом[102], и теперь вот это. Не мог бы ты навестить меня, пожалуйста, ведь ты меня хотя бы знаешь и мог бы, наверное, найти слова, способные нейтрализовать оскорбления, которые ты обрушил на меня в Лозанне, когда я была так больна. В любом случае, одного ты уже достиг, если таково было твое желание: я целиком и полностью унижена и сломлена. Есть кое-что, о чем я бы хотела с тобой поговорить.

Зельда

56. Скотту

[Лето 1930]

Рукопись, 8 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Резюмирую: как тебе известно, я по собственной воле ради исцеления отправилась в клинику в Париже. Тебе также известно, что я ушла оттуда (с согласия профессора Клода), понимая, что еще не совсем здорова, ибо не видела смысла прыгать со сковородки в огонь, а именно это и должно было случиться, во всяком случае мне так казалось. Я также, практически добровольно, но под огромным нажимом, поехала в Вальмон с единственной целью – вернуть себе здоровье