Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

люблю тебя больше всего, и ты позвонил мне – просто потому, что позвонил – сегодня вечером – я еще два часа блуждала по этим телефонным проводам, держа твою любовь как зонтик, чтобы удержать равновесие. Мой дорогой —

Я так рада, что ты завершил свой рассказ – Пожалуйста, дай мне прочитать его в пятницу. И мне будет очень грустно, если у нас будет две комнаты. Пожалуйста.

Дорогой. Не чувствуешь ли ты себя лишенным цели, обескураженным и кажешься не вполне достойным оттого, что не происходит никакой мелодрамы после того, как работа закончена – так, словно ты скакал во весь опор с донесением, чтобы спасти свою армию, и обнаружил, что противник решил не атаковать – так, как ты иногда себя чувствуешь – или ты просто милый маленький мальчик, которому вдруг выпал выходной посреди недели – и так с тобой бывает – или ты собираешься с мыслями, энергичен и занят делами – и такой ты тоже время от времени?

Я люблю тебя – таким, какой ты всегда.

Дорогой —

Спокойной ночи —

Дорогой-дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

Дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

Дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

Дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

Дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

Дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

66. Скотту

[Осень 1930]

Рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Пожалуйста, из милосердия, напиши доктору Форелю, чтобы он избавил меня от этого лечения[110]. Я уже пять месяцев не могу одна выйти в коридор. Месяц и неделю я живу в своей комнате вся перевязанная, голова и шея горят. Я неделями не сплю. Последние два дня я принимала бромиды и морфий, но толку от них никакого. – Все потому, что никто никогда не учил меня играть в теннис. Когда я совсем несчастна, мне только и думать, что о твоей игре.

Если бы ты увидел, насколько это ужасно, то смог бы написать куда больше легкомысленных рассказов, над которыми можно посмеяться. Я хочу выздороветь, но мне кажется, что не смогу, а если и смогу, то как убрать из моей головы ту штуку, что так ясно видит прошлое – десятки вещей, которые я никогда не смогу забыть. С танцами покончено, я слаба и немощна, и не в состоянии понять, почему именно я среди всех прочих должна выносить все это – ради чего?

Ты сказал, что не хотел меня видеть, раз я знаю то, что знаю. Ну, я знаю. Я бы очень хотела, чтобы ты пришел ко мне, но что толку лгать?

Я не могу ни читать, ни спать. Без надежды или молодости, или денег я сижу, постоянно желая себе смерти.

Мама знает, что со мной. Она написала мне, что знает. Можешь вставить это в свой рассказ для пущего пафоса. Побрюзжала в очередной раз. Если мне предстоит вынести еще столько, чтобы лишиться всего, что все остальные считают таким бесценным и замечательным, то когда я выйду, у меня останется хотя бы Скотти.

Мне так трудно понять, как можно любить чувство, не любя человека, что, похоже, я здесь навсегда.

67. Скотту

[Конец ноября 1930]

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Твое письмо поразило меня: за месяц и две недели я три раза выходила из своей комнаты и уже пять месяцев живу только мыслями о смерти. Если ты приедешь сюда с иллюзией, будто я здорова или хотя бы мне лучше, то тебе следует подождать еще год или около того, поскольку я не вижу никакой возможности смыться отсюда.

Допустим, если через полгода тевтонские софизмы доктора Фореля смогут погасить ту часть моего естества, которую очень многие вовсе не считают нежелательной, то все же останется превосходный изъян, который я вполне осознаю.

Я хочу уйти отсюда. Я уже провела здесь то время, на которое рассчитывала, лишенная возможности выйти в коридор в одиночестве. Мне тридцать лет, и я вполне готова взять на себя всю ответственность за свое существование. Ни ты, ни доктор Форель не имеете никаких законных прав и дальше держать меня в заключении. Если тебе угодно, я попрошу Ньюмана приехать и принять все необходимые меры. Признаки патологии полностью исчезли; мое положение просто таково: я не считаю целесообразным тратить еще больше времени на сомнительную попытку переделать фигуру, которая всегда будет горбатой. Если ты хочешь пообщаться с моим отцом, то вправе так поступить – или с психиатром, если испытываешь сомнения в моей уравновешенности. С другой стороны, не стоит и говорить, что я с готовностью приму любое угодное тебе полюбовное соглашение. Но здесь я более оставаться не собираюсь, и если ты будешь скандалить по этому поводу, то в судах будет выставлено напоказ множество таких вещей, которые никому не пойдут на пользу, ни сейчас, ни впоследствии.

Между тем, было бы очень приятно снова тебя увидеть. Мне тебя ужасно не хватает.

Преданная тебе

Зельда

Доктор Пауль Эйген Блейлер, крупнейший специалист в области шизофрении – понятия, введенного Блейлером вместо dementia praecox (преждевременное слабоумие), был приглашен Скоттом и доктором Форелем для консультации. Несмотря на денежные затруднения, Скотт был непоколебим в том, что Зельде следует обеспечить наилучший уход. Сначала он хотел пригласить Карла Юнга, но специализацией Юнга были скорее неврозы, нежели психозы. 1 декабря Скотт написал в Париже длинное письмо судье Сейру и миссис Сейр, в котором рассказал о состоянии их дочери и сообщил, что по совету ее врача Зельде следует некоторое время оставаться в «Пранжене». Также он детально описал лечение Зельды. В конце письма Скотт, чувствовавший, что Сейры винят его в срыве Зельды, пытается вернуть их доверие:

«…я знаю, что вы презираете определенные слабости моего характера, и мне бы не хотелось, чтобы пока длится несчастье, этот факт затмил или поколебал вашу веру в меня как человека чести. Без всяких наводящих вопросов и к некоторому моему смущению Бленлер[111] сказал: «Это началось лет пять назад. Будем надеяться, что это всего лишь процесс перенастройки организма. Вы могли замедлить его, но никак не могли предотвратить».

Мои планы таковы. Я останусь здесь, на Женевском озере, на неопределенное время, потому что даже если смогу видеть Зельду раз в две недели, мне кажется, что сам факт моего присутствия поблизости очень для нее важен» (Life in Letters 203–204).

68. Скотту

[Осень 1930]

Рукопись, 2 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Ты сказал, что я могу написать, если мне что-нибудь понадобится. Я бы хотела какие-нибудь книги на твой выбор – а в подарок я бы хотела серебряное кольцо на мизинец – такое массивное, мужское, с красным камнем – рубином или гранатом, или чем-нибудь в этом роде. Одежда мне очень нужна, но это подождет до